— Ничего особо важного, — ответил Алан. — Что сегодня привело тебя ко мне?

— Мне нравится этот маленький дом, — сказала она, глядя на часы в виде черной кошки, чей хвост с каждой секундой раскачивался из стороны в сторону. — Очень нравится.

— Я передам твои слова даме, которая его сделала, — сказал он.

Эми кивнула. Она перешла от часов к «Стене». Скользя взглядом по галерее, она нашла свои фотографии. Один снимок из школы, другой прошлогодний, вот Эми на Джетти-бич, Эми на крыльце своего дома. Она сама вручила доктору их все.

— Тут есть еще дети, у которых по четыре фотографии?

— Только ты.

— Правда? Ни у кого нет больше?

— Нет, — сказал Алан.

Повертевшись, она наклонилась над его столом, читая лежавшие там документы. Алан услышал ее несвежее дыхание, и от нее пахло так, будто она не купалась и не мыла голову несколько дней. Ее руки до локтей уже были покрыты загаром, а под ногтями чернели полумесяцы грязи.

— Джулия Роббинс… — прочитала Эми вверх ногами. Алан аккуратно задвинул страницы карты Джулии под стопку медицинских журналов. Он знал, что Эми ревновала его к другим пациентам. Для него она была одним из самых тяжелых случаев. Алан обладал способностью помогать детям, страдавшим от боли, но он знал, что существовали и неизлечимые вещи.

Эми была из неблагополучной семьи. Ее мать находилась в тяжелой депрессии, и он хорошо знал, что это такое — тридцать лет назад мать Алана топила свою печаль в бутылке. Мать не била Эми и не давала ему явного повода связаться с Марлой Арден, соцработником Эми. Но в ее службу поступали звонки от соседей. Они сообщали о том, что Эми прогуливала школу, что ее мать дралась со своим сожителем, что двери их дома сильно хлопали, из дома доносились громкие крики. На Эми завели дело. Однако Алан понимал, каково это было для ребенка — любить мать, попавшую в беду. Всего один шаг отделял их от пропасти.

Эми привязалась к Алану. Со своего первого визита она влюбилась в него без оглядки. Она хваталась за его руку, словно обезьянка за дерево, и медсестре приходилось силой оттаскивать ее. Она с воплями покидала его кабинет, тогда как другие дети ревели, попадая сюда. Ее мать спала целыми днями, утратив всякий интерес к жизни после гибели мужа, совсем как мать Алана, которая стала пьянствовать, дабы пережить смерть его старшего брата, Нила.

— Пойдем, — сказал он Эми. — Отвезу тебя домой.

Она неопределенно пожала плечами.

Алан знал, что такое горе. Оно кружилось вокруг него, отнимая у людей тех, кого они любили. Его мать, мама Эми, Диана и Джулия, даже его брат Тим. Алан хотел бы спасти их всех. Он хотел бы вылечить каждого, воссоединить все разрушенные семьи. Он мечтал о том, чтобы Джулии довелось пережить хотя бы пору отрочества. Он собирался познакомить Диану с Эми, надеясь, что они сумеют помочь друг другу. Чтобы выжить, люди должны держаться вместе.

— Я отвезу тебя, — повторил он.

— Не стоит, — расплывшись в улыбке, сказала Эми.

— Я знаю, — ответил он. — Но мне хочется. — Врачи — те же родители: по идее у них не должно быть любимчиков, но они ничего не могут с собой поделать. Так уж устроена наша жизнь.

Эми переживала, что однажды доктор Макинтош запретит ей приходить в его офис. Ей вообще не следовало там появляться: она была здорова как лошадь — ее четвертое любимое животное — после дельфинов, кошек и зеленых черепах.

— Сегодня я сделала ошибки всего в двух словах, — сказала она.

— Только в двух? — спросил он.