– Когда она напала? – тихо спросил Гарик.

– Когда я задержалась в школе на дискотеке. И ведь я предупреждала об этом! Просто не ее, а папу, с ней невозможно о таком говорить было… От нее я с двенадцати лет, вот как месячные начались, слышала о том, что теперь я только и мечтаю, что под мужика лечь и размножиться… Я даже заикаться начала, настолько ее боялась! Потом походила к психологу, и это прошло, но… это было скорее не исчезновение страха, а жалкая попытка посадить его на поводок. Нужно ли объяснять, что осталось от этого поводка, когда она реально набросилась на меня с ножом?

– Что именно она сделала?

– Скорее, попыталась сделать… Попыталась засунуть нож мне под юбку. Понятно, что не просто засунуть, а… Она орала что-то о том, что, если я уже обслужила с десяток дальнобойщиков, то нож этот даже не почувствую. Не спрашивайте, при чем тут вообще дальнобойщики. Я была не в том состоянии, чтобы уточнять.

Клара не просто запугивала дочь, она бросалась на Лизу с искренней яростью сумасшедшей. Рыдающая девочка-подросток не спаслась бы, не справилась просто. Ей повезло, что отец уже был дома, он выбежал на ее крики и сумел оттащить Клару.

Но с того дня покоя для Лизы больше не было. Не только потому, что Клара продолжила ей угрожать. Просто девочке казалось: она потеряла само право убеждать себя, что мама ее не обидит, это лишь слова. Не зря говорят, что ожидание смерти хуже самой смерти. А Лиза еще и столкнулась с таким ожиданием в месте, которому полагалось быть ее убежищем.

– Я попыталась сбежать… и поняла, что она меня не отпустит. Она ненавидела меня, но не отпускала. Не знаю, что она там себе удумала: что я сейчас сбегу, а потом вернусь за ней с армией повстанцев? Честно, не знаю. Но когда я захотела уехать в школу-пансионат, она запретила. Когда папа заговорил о том, чтобы я месяц-другой пожила в какой-нибудь европейской стране, просто ради опыта, она устроила истерику на тему того, что меня нельзя выпускать за ворота, обязательно вернусь брюхатая. Мне казалось, что мир становится меньше, что надежды нет вообще… И тогда случилось вот это.

Лиза продемонстрировала ему длинный шрам, пересекавший все ее предплечье – вертикальный шрам, действительно опасный. Время и даже парочка пластических операций подкорректировали его, однако окончательно убрать не смогли.

– Судя по тому, что на второй руке такого нет, вас успели остановить, – заметил Гарик.

– Да… папа. Не знаю, как он догадался. Наверно, заметил что-то на моем лице… Он наконец-то понял, насколько чудовищной стала ситуация. Или она, или я.

– И вот тогда началось все, о чем нам рассказали… Он начал готовиться, он тренировался. Возможно, он мог бы найти и более простой способ избавиться от нее, но ему казалось честнее рискнуть и своей жизнью.

– Да… Да, я тоже так думаю, хотя мы с ним никогда не обсуждали это. И он не предупреждал ни меня, ни Артема, что сделает это… Но, когда он все-таки сделал, мы оба поняли это, хотя истолковали по-разному.

Гарик по-прежнему не знал, планировала ли она раскрыть ему правду с самого начала, когда приглашала сюда. Вряд ли – хотя правда эта была не так уж опасна для Вадима Мельникова: всего лишь голословное обвинение. Но Лиза, теперь вынужденно подпиравшая голову руками, была просто не в состоянии врать. У нее только и осталось, что правда, она искренне верила, что правды этой будет достаточно.

В этом чувствовалась наивность, которую Лиза вряд ли позволила бы себе в иных обстоятельствах. Папа стал для нее героем, потому что убил ради нее. Ей казалось, что это абсолютное оправдание, которое заставит предполагаемых борцов за справедливость оставить его в покое.