В местном быту я тоже постоянно подглядывал за другими, как делают они, чтобы не выделяться из толпы и не выставлять себя дураком. Хотя в плане гигиены я всё-таки старался придерживаться своих собственных взглядов, мыть руки перед едой и не пить сырую воду, и потихоньку пытался приучить к этому своих товарищей. Я попадал сюда не для того, чтобы сдохнуть от боевого поноса, этого бича всех армий Средневековья. У меня была цель.

И я к этой цели шёл. Пусть не самым прямым путём, наоборот, извилистой тропой, но с каждым днём я к ней приближался. Шаг за шагом. В конце концов, прежде, чем менять судьбы мира, необходимо в этом мире немного обжиться, адаптироваться, привыкнуть к нему и сделать так, чтобы этот мир привык к тебе, а не вытолкнул прочь, как инородное тело.

«Морской сокол» вышел в устье широкой реки, и мы подняли парус, который тут же наполнился ветром. Вёсла втащили на борт, давая отдых натруженным мускулам. Впереди бескрайним серым полотном колыхалось Северное море.

Я потянулся, похрустел суставами, оглянулся по сторонам. Норманны вокруг делали то же самое, переругиваясь и перешучиваясь, и только Кеолвульф сидел у борта, задумчиво глядя на английский берег.

На самом деле, если бы он хотел сбежать по-настоящему, то давным-давно бы это сделал, возможностей ему представилась уйма, но мерсиец то ли трусил, то ли его всё устраивало. Я так до конца и не понял.

— Скучаешь по дому, Кеолвульф? — спросил я, проследив за направлением его взгляда.

Он вздрогнул, будто мой голос резко вывел его из некой дрёмы, и кинул быстрый взгляд на меня, чтобы тут же отвернуться.

— Нет, господин, — сказал он.

— Там у тебя осталась семья? — спросил я.

Кеолвульф помолчал, видимо, не желая сначала давать ответ, но понял, что лучше не игнорировать вопрос.

— Нет, господин, — выдавил он. — О прошлой зиме… Преставились.

Я промолчал. Мне нечего было ему сказать.

— Почему ты не сбежал от нас? — спросил я.

Кеолвульф пожал плечами.

— Лучше быть рабом у доброго хозяина, чем свободным у негодяя, — сказал он.

Я так не считал. Лучше вообще не быть рабом, но с какой-то стороны он был прав, некоторым людям просто необходимо, чтобы им указывали, что делать. А некоторые этого не терпят ни под каким соусом, хоть называй это рабством, хоть контрактом, хоть оммажем, хоть судебным решением.

— А с чего ты вообще взял, что я добрый? И что я не продам тебя, едва мы придём в Хайтабу? — хмыкнул я.

Он снова пожал плечами.

— Вы, господин, хоть и язычник, а поступками… Лучше иного епископа, — сказал Кеолвульф.

— Скажешь тоже, — буркнул я.

Хотя у местных священников тоже имелись свои рабы и крестьяне, которые обрабатывали монастырские земли и которых местная церковь обирала до нитки, выжимая все соки из тех, кто приносил хоть какой-то доход. И быть выпоротым на монастырском дворе — это совершенно обычное дело для здешних крестьян, без всякого шанса на христианское милосердие и всепрощение.

А я, кроме того вечера, когда взял Кеолвульфа в плен, больше и пальцем его не тронул, ограничиваясь лишь словесными внушениями. Наверное, я мог считаться добрым господином.

— Думаю, ты недолго будешь скучать по Англии, Кеолвульф, — произнёс я. — Думаю, мы очень скоро сюда вернёмся.

* * *

Скрэлинги — дикари, слабаки, уродцы. Собирательное название аборигенов Северной Америки и Гренландии, но есть мнение, что так могли называть и прочие северные народы.