— Вы задали очень личный вопрос. Мне не хочется это обсуждать. Я ни в чем не провинилась. И если уж на то пошло, я почти все время танцевала с Бертом, родным братом. А он вполне благонадежен. — Внезапно она рассмеялась. — Или нет? Неважно, я вас прощаю. А теперь принесите мне сигарету и зажигалку. Они в моей сумочке около шезлонгов.

Когда он щелкнул золотой зажигалкой, она придвинулась к нему.

— А сами не курите?

Он отказался от предложенной сигареты, покачав головой.

— Как много на свете вещей, без которых вы обходитесь, — заметила она.

— Однажды я все их получу.

— Только не откладывайте этот день надолго. Я всегда иду коротким путем к намеченной цели.

Они стояли, прислонившись спинами к перилам, но тут оркестр снова заиграл, и тогда она отбросила недокуренную сигарету и повернулась к нему.

— Давайте еще раз. Только теперь постарайтесь делать это с чувством. Представьте, будто вы только что подцепили меня на променаде в Блэкпуле и мы с ходу понравились друг другу.

— Боже правый, — усмехнулся он. — Это не по моей части.

— Вот почему вы такой милый, — пробормотала она, прижимаясь к нему чуть сильнее. — Но все равно попытайтесь.

Они протанцевали следующие три танца, и с каждым разом он чувствовал свой прогресс. Для него это было внове, и он радовался, что способен так быстро освоить ритмичные па. Но правила приличия требовали не впадать в крайность. Поэтому, когда они направились к ее матери, он притормозил.

— Большое спасибо, Дорис. Все было просто великолепно, а теперь… — он взглянул на свои новые часы, — я должен сказать «спокойной ночи».

— Ерунда, еще совсем рано, и мы только-только начали веселиться.

— Нет, в самом деле, Дорис, я должен спуститься к себе.

Она уставилась на него синевато-серыми глазами, затуманенными гневом и разочарованием.

— Ну что за глупость? Нельзя же вот так взять и отказаться от всего, от этой луны, от этого настроения. Если устали — мы посидим немного.

— Я не устал. Но я действительно полагаю, что нам пора разойтись по каютам.

Миссис Холбрук, которая давно очнулась от дремоты и благодушно наблюдала за молодыми, придерживалась, видимо, того же мнения. Она поднялась и подошла к ним.

— Пора спать, — объявила она. — У всех нас выдался трудный день.

— Благодаря вам мой закончился приятно, — любезно отозвался Мори.

— Вы еще пожалеете, что так подвели меня, — сказала Дорис ему на ухо, не шевеля губами, когда он проходил мимо. — Вот увидите!

«Шутит, — подумал он. — Не может быть, чтобы она говорила это серьезно». Все пожелали друг другу спокойной ночи, Дорис попрощалась с угрюмым видом; она действительно выглядела расстроенной. В его ушах все еще звучали последние аккорды «Дезире», когда он спустился к себе в каюту, включил свет и сразу увидел письма из дома: они так и лежали на рундуке, словно упрек.

От прежнего настроения не осталось и следа. Ужаснувшись собственной забывчивости, он быстро разделся, забрался в койку и, терзаемый угрызениями совести, начал читать. Во всех трех письмах насчитывалось с полдюжины листков, заполненных аккуратным почерком Мэри — большими округлыми буквами. Она начала с благодарности за письмо из Марселя и выразила радость, что здоровье у него улучшилось. Тем не менее она умоляла его все равно соблюдать осторожность, особенно прохладными вечерами, и выражала надежду, что ему не приходится изнурять себя работой. Что касается ее самой, то она здорова, хотя очень по нему скучает и вычеркивает в календаре дни, подсчитывая, когда он вернется.