Слепого и орущего ребенка через несколько дней после рождения привезли в квартиру на Торуньской улице, где ему предстояло провести первые тридцать лет жизни. Поломанную кроватку починили и поставили в комнате, в которой когда-то ежедневно разрастался лабиринт из пахучих простыней.

Как все люди, поначалу он видел только размытое и слышал только шум реки. Эмилия ходила вокруг него, подобно привидению. Кроме пеленания и кормления не делала почти ничего.

Не могла собрать вещи Виктора.

Всякий раз, когда к этому приступала, ей казалось, будто она по кусочкам складывает в мешки и коробки его самого. Книги, которые он читал перед смертью, хранила у кровати. Из некоторых торчали закладки.

Здесь он разлил чай. На этом стуле больше всего любил сидеть. Там она сказала ему о ребенке, а тут они танцевали. Она не владела собой. Разражалась плачем и съеживалась на полу, а потом, неподвижно лежа, пыталась внушить себе, что он вовсе не умер. Хотела сгинуть. Знала, как это делается, и, если бы не Себусь, давно бы осуществила желание.

Она жалела, что мальчик не альбинос: из-за этого Виктор умер еще больше. Он исчез из ее жизни, будто его никогда в ней не было. Она смотрела на своего маленького человека, и ей казалось, что эта любовь ей просто приснилась. Что кто-то над ней пошутил. Если бы не Казимеж, вероятно, сошла бы с ума.

В тот вечер, после похорон Виктора, он сказал ей, что истинные безумцы те, кто видят все окружающее и остаются нормальными. Каждый, у кого есть голова на плечах, рано или поздно свихнется.

– И это должно мне помочь? – она всхлипнула и тут же, не глядя на него, попросила: – Казик, я понимаю, мы почти не знакомы, но ты не мог бы меня обнять? Просто мне кажется… Мне кажется, что это я умерла и что больше ничего нет, и больше ничего не будет и… Ты не мог бы?

– Никогда не был в этом мастером, – немного подумав, ответил он, подошел к ней и прижал к себе. Показалось, будто обнял мешок топленого масла.

С тех пор он приезжал в Коло регулярно. Шел на кладбище, а потом к невестке. Сидел с ней за кухонным столом и рассказывал об успехах в поисках убийцы Виктора, которые он вел самостоятельно. Вот только успехов не было.

* * *

Уважаемая редакция!

Моему внучку всего два месяца, но не успею и оглянуться, как он начнет смотреть телевизор. В связи с этим обращаюсь к вам с просьбой. В последнее время я стал внимательнее следить за тем, какие мультфильмы показывают в вечерней программе для детей, и был поражен вещью под названием «Яцек и Агатка».

Уважаемая редакция, это же жуткое зрелище, способное лишь напугать маленького ребенка. Пальцы в перчатках? Что тут красивого? Выглядит просто мерзко. Нет, это определенно не годится для детей. Нельзя ли зато чаще показывать «Мишку в окошке» или «Приключения Гусыни Бальбинки»? Это милые, приятные для глаз истории. Убедительно прошу рассмотреть возможность снять «Яцека и Агатку» из программы на благо всех польских детей, смотрящих эту ужасную сказку по вечерам.

Всего доброго,

Из пузатой кружки на столе доносился запах крепкого кофе, небо за окном прояснялось после грозы, а Бронислав Гельда закончил писать письмо на телевидение. Он почесывал шею и наклонял голову. То и дело поправлял толстые очки, пытаясь распутать взглядом переплетенные, пляшущие слова.

Закопав лошадь, похоронив зятя, продав хозяйство и переехав в квартиру на четвертом этаже панельного дома, он был уверен, что в жизни его ждет только прогрессирующая слепота и старость. И во многом был прав.

Однако он не предполагал, что, увидев внука, почувствует в голове нечто вроде щелчка и поймет: весь мир существовал до сих пор лишь затем, чтобы расцвести в этом маленьком хрупком человечке.

Теперь Бронислав планировал.