Шутки шутками, а я в первый момент просто обалдела. Ни с того ни с сего дорогу мне заступает совершенно незнакомая женщина — да еще какая! Подведенные брови вразлет, широко очерченный помадой рот, яркие румяна на скулах. Одета в узкое, немыслимо розовое платье с люрексом, с золотым бантом на поясе, с огромным вырезом и фантастическим разрезом на боку. На ногах — черные ажурные чулки и золотые туфельки, на плечах — совсем уж марсианская курточка, воздушная, переливчатая, Бог знает какая… И все это в облаке дорогих духов, шампанского и фирменных сигарет.

— Ох! — говорит мне это видение. — Наконец-то я тебя нашла!

И тут я тоже узнаю ее — по этим самым розовым перьям на голове.

Швейцар, оказывается, ловил для них такси. Выполнив свою миссию, он отправляется обратно сторожить свой Эдем, а те трое что-то кричат из машины, машут нам руками, пьяненько смеются. Вдруг больно сжав мне руку, она кричит: „Подожди!“, бросается к ним, наклоняется к окошку. Мне кажется, что до меня доносятся уже не веселые, а недовольные, даже сердитые голоса. Открывается дверца, и мою панкующую Золушку пытаются довольно грубо силой затащить в автомобиль. Ей удалось вырваться, она что-то резкое кричит на прощание и с размаху хлопает дверью. Такси рвет с места, а она подбегает ко мне, снова хватает за руку, будто боится, что я убегу. Щеки у нее трясутся, глаза блестят шальным блеском.

— Козлы вонючие, — с неожиданной злобой цедит вдруг сквозь зубы это прелестное создание. Потом она как будто спохватывается, вымученно мне улыбается. Так и не отпуская меня, машет свободной рукой, увидев зеленый огонек, а когда машина останавливается, тащит меня к ней. „Поехали, тут рядом, на пять минут, по чашке кофе…“ — бормочет она, вцепившись в мою руку мертвой хваткой.

Почему я села в такси? Потому что мне стало интересно. Я уже кое о чем догадалась, слава Богу, не маленькая, да и Наташка из парикмахерской раньше рассказывала мне о таких клиентках.

Через десять минут мы у нее дома. Едва войдя в комнату, она, как мне показалось, с облегчением прямо на ковре скидывает свои золотые туфельки, куртку, стягивает платье и, совершенно меня не стесняясь, остается в одном кружевном белье. Но, повторяю, я не удивляюсь, потому что поняла уже что к чему.

Похоже, она довольно сильно навеселе, потому что, раздеваясь, здорово шатается.

— Пойду сделаю кофе, — говорит она, ногой отшвыривая одежду в угол. — Отдохни пока. Если хочешь, можешь тоже раздеться.

Но я, разумеется, раздеваться не собираюсь. Вместо этого я усаживаюсь в кресло, принимаюсь смотреть по сторонам. То бишь приступаю к сбору материала. В том, что тема есть, я больше не сомневаюсь.

Главное место в комнате — кровать. Огромная, два на два, не меньше, застланная роскошным покрывалом в тигриных разводах. В углу на подушке — кукла с широко раскрытыми детскими глазами, с ямочками на щеках, в белом подвенечном платье и даже в фате. Не забыть бы эту деталь — кукла…

Я разглядываю велюровые шторы на окнах, иконы вперемешку с фривольными японскими календарями, дорогой ворсистый ковер на полу, золоченый журнальный столик из арабского гарнитура, усыпанный журналами „Плейбой“, „Пари матч“ и на этом фоне почти родной „Америкой“, верчу в руках ронсоновскую зажигалку размером с хорошую книгу и все вспоминаю это слово.