— Мама у него такая хорошая, — вздохнул тяжко Леван.

— Плачет все время. Говорит: посадили бы вы опять его, дурака! Как же, говорит, я такое народила!

— О ком ты? — не понял я.

— Кобру тебе ищу, — пояснил он и убежденно добавил:

— Только его сажать нечего, его уничтожать надо.

— Это что? — спросил я, показывая на билеты.

— Мама его дала, — ответил Леван. — Кобра не чаще, чем раз в месяц появляется, только заедет переодеться и снова пропадает. А куда — неизвестно. Так мама, святая женщина, сама мне все его карманы перетрясла. И вот что нашла.

Леван взял один билет за краешек, пополоскал в воздухе.

— Казанская железная дорога. Четвертая зона. Скорей всего — станция Малаховка.

— Малаховка — она большая, — протянул я разочарованно.

Багдасарян пожал плечами: дескать, чем богаты, тем и рады. И неожиданно предложил:

— Собираюсь Кролика навестить. Пошли со мной?

Я выразительно показал на телефон. Леван махнул рукой:

— Ты думаешь, если что случится, не догадаются дежурному позвонить? А он нас найдет.

Чтобы попасть в изолятор временного содержания, надо пересечь двор управления, в это время суток залитый ярким солнцем. В предбаннике изолятора сумрачно и мрачно. Натужно жужжит электромоторчик, щелкает язычок замка, бесшумно открывает пасть тяжелая стальная дверь, пропуская нас на теневую сторону жизни. Всякий раз, когда эта дверь снова щелкает за моей спиной, не могу обойтись без мурашек по спине…

Я думал, что мы сразу пойдем в один из следственных кабинетов, куда дежурный надзиратель приведет Крола. Но Багдасарян свернул в другую сторону, поманил меня за собой.

— Хочу тебе сначала показать, с каким контингентом работаем, — сказал он загадочно.

Подойдя к нужной нам камере, Леван откинул крышку глазка, заглянул внутрь. Видимо, зрелище, которое перед ним открылось, не доставило ему никакого удовольствия. Он страдальчески сморщился, закрутил озабоченно голоси, зацокал с сожалением языком. Потом он отодвинулся, освобождая мне место. Я заглянул в камеру.

Худой, если не сказать — исхудалый, человек с длинными спутанными волосами сидел прямо на полу, сложив ноги по-турецки, и тихонько заунывно выл. Даже скорее не выл, а тоненько скулил по-звериному, раскачиваясь из стороны в сторону. Крол сидел боком к двери, и лицо его не было мне видно, но я заметил, что он держит руками около рта какую-то тряпку, которую то ли сосет, то ли грызет зубами. Вдруг вой усилился, человек согнулся пополам, как от острой боли в животе, и повалился мешком на бок, но тряпки изо рта не выпустил.

— Что это у него? — спросил я, в испуге отпрянув от глазка.

— Майка, — коротко ответил Леван. — Или носок. Его кумарит сейчас, кайф из него выходит, ему хоть что-нибудь нужно, хоть видимость. А в материю пот впитался, там следы наркотика есть…

Я почувствовал, как к горлу подступает дурнота.

— Вот так-то, — вздохнул Багдасарян. — Пошли, сейчас его к нам приведут. Попробуем развалить…

Крол опустился перед нами на табуретку, зажав между колен тонкие ладони, глянул исподлобья. Теперь я рассмотрел его лицо: нездорового цвета, морщинистое, изможденное. Он выглядел не на двадцать семь, а на все пятьдесят. И только глубоко в сухих запавших глазах тлел нехороший огонек.

С полминуты Багдасарян неодобрительно разглядывал его, а потом без всякой подготовки решительно перешел к делу:

— Вот что, дорогой, нет у нас времени с тобой валандаться.