Голос был женский, привычно безразличный. И сейчас же другой голос, мягкий, страдальческий, шепотом произнес:

— Молчи, молчи, тебе нельзя разговаривать!

Я приоткрыл один глаз и увидел Марину. Черт возьми, теперь она перешла со мной на «ты»! Совсем я, что ли, плох на вид? Я приоткрыл второй глаз и увидел сначала женщину в белом халате за столом, а потом мужчину в коричневом костюме, который сидел на табуретке у меня в ногах, уперев руки в свои расставленные колени, и озабоченно меня разглядывал. У него было круглое лицо с ямочками на щеках и на подбородке, которые смешно двигались все сразу, когда он начинал говорить. Он сказал:

— Я капитан Корнеев из райуправления. Вы видели, кто вас ударил?

Я отрицательно покачал головой. Лучше б мне было этого не делать! В затылке у меня был чугунный шар величиной с небольшой арбуз, и он немедленно дал о себе знать.

— А почему ваша жена позвонила в милицию и сказала, что вас убили? продолжал он расспрашивать, и теперь я уловил в его тоне признаки подозрительности. — Вас нашли милиционеры из патрульной машины. Она что, заранее знала, что вас могут ударить?

Услышав про «жену», я скосился на Марину, но, увидев ее широко раскрытые глаза и губы бантиком, понял, что сейчас не время поднимать этот вопрос. Потом я перевел глаза на Корнеева. «Дружок, — подумалось мне, — я, конечно, сильно ударенный, но не настолько, как тебе кажется. Ты же, конечно, уже расспросил Марину и узнал, что звонила она по моему указанию. Так что это не очень-то благородно с твоей стороны мучить полумертвого человека глупыми проверками». И я решил не расходовать силы зря, вместо ответа спросив сам:

— «Москвич» нашли?

— «Москвич» стоял у подъезда, — ответил Корнеев, явно недовольный моим поведением. Но все-таки снизошел и объяснил: — Он краденый, со вчерашнего вечера в розыске. Они приехали на нем?

Но я снова решил не потакать его въедливости, тем более что язык у меня еле ворочался. Во-первых, кто на чем приехал, он опять-таки наверняка уже знал от Марины, во-вторых, это дело было ему не по зубам. Мне, впрочем, как оказалось, тоже. Мысли беспорядочно прыгали в голове, натыкались на чугунный шар и болезненно отскакивали. «Москвич» ворованный. Это профессионалы. Здорово они меня заманили. И отпечатков на руле наверняка не будет. Идиот. Нат Пинкертон чертов! Так мне и надо!

— Запишите телефон, — просипел я, не узнавая своего голоса.

Корнеев с готовностью вытащил блокнот, и я продиктовал ему телефон Валиулина. Подумал и добавил телефон дежурного по МУРу. Потом назвал адрес Шкута, он его тоже записал и уставился на меня в своем подозрительном ожидании. Мне даже стало жаль его — все-таки коллега. Но себя было жальче, поэтому я выдавал в телеграфном стиле:

— Позвоните. Пусть поедут. Труп.

После чего я решил, что и с него, и с меня хватит, прикрыл глаза, хотел сделать вид, что отключаюсь, и отключился на самом деле.

Домой меня уже в темноте привезла Марина. Из травмпункта я вырвался под расписку, да и то только после рентгена моей черепушки и под наблюдение «жены». Уже в машине она объяснила свою хитрость тем, что иначе ее бы не допустили к моему бездыханному телу, а она непременно должна была быть рядом, так как, по ее словам, ощущала за меня ответственность. В чем эта ответственность состояла, я так и не понял, ибо, кроме опрометчивого предложения подвезти меня сегодня утром, никакой исторической вины на ней не лежало. Но мне было приятно. Давным-давно никто не испытывал за меня никакой ответственности.

От машины до квартиры я нес себя, как хрустальную вазочку. Марина очень трогательно придерживала передо мной двери. Оказавшись дома, я с облегчением опустился в старое дедовское кресло и вдруг почувствовал, что хочу есть.