Дыскин встал, отряхнул землю с колен и ладоней, сказал парням:

— Сгоняйте, ребята, к молочной, принесите картонную коробку. Покрепче.

Мальчишек сдуло ветром. А я спросил удивленно:

— Ты чего хочешь?

— Пока возьмем его с собой. — Дыскин бросил быстрый косой взгляд на Панькина и коротко отрезал: — Пригодится.

Через полчаса мы стояли на последнем этаже мрачного пятиэтажного дома из бурого кирпича — их тоже строили после войны пленные немцы. Перед нами была высокая дверь, обитая дерматином, из-под которого там и сям лезла серая от времени вата. В левой руке Дыскин держал под мышкой картонную коробку, правой нажимал на звонок. Дверь не открывалась. Тогда он, оставив церемонии, принялся колотить в нее ногой.

— Да слышу, слышу, — донесся до нас далекий недовольный голос. Замок цокнул, и перед нами возникла удивительно неприятная на вид личность. Маленький, меньше Дыскина, тщедушный человечек, над узкими плечами которого на тонкой шее держалась голова ископаемого ящера. Сплошная челюсть, а плоский нос, крошечные глазки и мохнатые ушки — все в придачу к ней.

Увидев Дыскина, ящер коротко моргнул и попытался захлопнуть перед нами дверь, но не на того напал. Валя уже шагнул вперед, за порог, напирая сразу грудью и коробкой. Я держался вплотную за ним.

— Ты что же, Сипягин, не рад гостям? — громко спросил Дыскин, и я догадался, что хозяин, видимо, глуховат.

— Рад, рад, — пробормотал Сипягин, отодвигаясь. — Тебе попробуй не обрадуйся.

Он ухмыльнулся, и я увидел, что челюсть у него сплошь стальная.

Мы прошли в комнату, и я с интересом огляделся в ней. Здесь повсюду лежали и висели ковры: на полу, на стенах, на диване. Два полированных серванта были плотно забиты разнообразным хрусталем и удивительно безвкусным фарфором какие-то слоны, футболисты и медведи с баянами. Я глянул на потолок — он оказался без ковра, но зато с хрустальной люстрой. Воздух был затхлый, пахло пылью.

Дыскин тоже огляделся и сказал, почти проорал:

— Все копишь добро? А кому достанется?

— Не тебе, — буркнул карлик, буравя нас настороженными глазками.

Сев без приглашения на стул, Дыскин спросил:

— Знаешь, зачем пришли?

Сипягин поджал губы.

— И знать не хочу.

— Хочешь! — крикнул Дыскин. — Еще как хочешь! А мы тебе не скажем! Ну-ка, угадай, что у нас в ящике?

Но Сипягин демонстративно отвернулся.

— Ладно, — смилостивился Дыскин. — Открой, посмотри.

Секунду-другую Сипягин колебался, потом любопытство пересилило, и он открыл коробку. Когда он разогнулся, на лице его не было ничего — ни удивления, ни страха. Нормальная реакция мезозойского ящера.

— Кошка, — сказал он. — Дохлая.

— Твоя работа? — грозно придвинулся к нему Дыскин, и Сипягин отшатнулся.

— С чего взял? — завопил он.

— Не ори, — оборвал его Дыскин. — Это ты глухой, а не я. С того взял, что больно ловко сделано. Руку видно. Или это не ты всю жизнь на собаколовке проработал? Тут все, — уже потише сказал мне Валя, обведя комнату рукой, — на собачьих шкурах построено.

— Работал я, — проворчал Сипягин. — А кошку вашу не трогал. Нужна она мне!

— Конечно, — согласился Дыскин. — Бродячих собак ловить — это одно, а чужих кошек вешать в общественном месте — совсем другое.