— В больнице.

— Давно пора было, — одобрил участковый. — Так чего ты от меня-то теперь хочешь?

Мукасей набычился. Сказал, глядя участковому в лицо:

— Хочу спросить: вы куда смотрели?

Участковый понимающе кивнул, недобро усмехнулся.

— Вона что… Мы с претензиями. А знаешь ты, что у нас по закону употребление наркотиков не преступление? — Он помолчал, сдерживаясь, и сказал: — Значит, так. Был сигнал. От соседей. Я зашел к ней, поговорили. Предупредил: если будет продолжать, отправлю на принудлечение. А попадется с наркотиками, посажу. Она потом вообще полгода в квартире не появлялась. Есть еще вопросы?

Мукасей выложил на стол записную книжку.

— Вот, это ее… Тут все дружки.

Участковый небрежно перелистал странички и кинул книжку обратно Мукасею.

— Ну. Дальше что? Я чего, должен по всем ее знакомым ходить, спрашивать: вы, случаем, не наркоман будете? Уговаривать: не ходите, дети, в Африку гулять! Нет у меня других дел… Интересные вы все люди! — продолжал он, не скрывая издевки. — Когда уже поздно, поезд ушел, бежите в милицию: ах, у меня сынок алкоголик, ах, сестричка наркоманка! А сами-то, сами куда смотрели?

Мукасей спрятал записную книжку в карман, встал, сказал угрюмо:

— Меня здесь не было.

— Его здесь не было, — иронически поднял брови участковый. — А кто тебя неволил там столько лет торчать? — Он выдержал паузу, словно раздумывая, говорить — не говорить, и сказал: — Денежки зарабатывал, валюту?

Мукасей взорвался: мгновенно. Перегнулся через стол, схватил участкового за ворот, так что ткань затрещала.

— Пусти, дурак, срок получишь! — хрипел тот. Сзади на Мукасея навалились каратисты, оттаскивали его за руки. Наконец оттащили.

— Гоните его вон! — крикнул участковый, растирая горло.

Мукасей упирался, вырывался.

— Гад! Сволочь! — орал он. — Я должен был тут сидеть, да? Да? Я?

Его наконец выволокли через порог, он уцепился за косяк, дверь захлопнули, больно ударив по пальцам.

— А-а! — взревел он и плечом вышиб эту дверь вместе с замком.

Кто-то в белом метнулся ему навстречу, Мукасей ушел от удара, сам ударил, откинул в сторону второго, перехватил ногу третьего… Участковый, стоя в углу, что-то кричал, но у Мукасея как будто заложило уши. Он рванул на себя кожаную «грушу» — крюк вылетел, посыпалась известка и пошел молотить этой «грушей» направо и налево, разметал всех по сторонам, хрястнул по столу, зацепил шкаф, из-за которого выпал вдруг полинялый лозунг «Превратим Москву в об…», а сверху, звеня стеклами, посыпались портреты: Брежнев, Черненко, еще кто-то… И только тогда он остановился, тяжело дыша, чувствуя, как градом льется по лицу пот. Бросив «грушу», медленно вышел из комнаты.

— Да, нездорово…

Глазков обтачивал напильником зажатую в тиски деталь, а Мукасей с понурым видом сидел на верстаке, ощупывая пальцами ссадину на скуле.

— Ночуй тут, я раскладушку принесу. Домой тебе лучше не соваться, могут повязать.

Мукасей тяжко вздохнул и соскочил на пол.

— У них не залежится…

Скорый поезд с надписью на вагонах «Ташкент-Москва» только что остановился на московском перроне. Немного в стороне от общей толпы встречающих держался высокий крупный мужчина (по которому в день приезда мельком скользнул взгляд Мукасея) с фигурой бывшего спортсмена, даже точнее — боксера, на что намекал его слегка искривленный и приплюснутый нос.