— Чего тебе надо?

Мукасей не мог говорить, потому что еще не в силах был отдышаться после этой дикой гонки. Он только протянул руку и ухватил за ремень сумку Шпака. Шпак судорожно потащил сумку к себе и опять прошипел в испуге:

— Чего? Чего хочешь?

— Где Алиска?

— Я откуда знаю? — исподлобья озираясь на людей, пробормотал Шпак.

— Запомни… я вам… гадам… все равно… жизни не дам…

Мукасей дернул за ремень сумку. Шпак тянул на себя, бормотал затравленно:

— Ты что, чокнутый? Нужна она мне, твоя Алиска! Пусти!

Троллейбус остановился, народ стал сходить на остановке. Шпак рванулся к выходу. Мукасея оттирали от него, кто-то заехал ему локтем в грудь, он охнул от боли и выпустил ремень сумки. Шпак дернулся, выскочил. Они снова бежали по улице.

— Стой, гадина! — кричал теперь Мукасей. — Стой! Держи его!

Шпак свернул с Садового на набережную Яузы. Мукасей кричал. Со всех сторон оборачивались люди. От тротуара начала отъезжать патрульная милицейская машина, включила мигалку и сирену. Коротко обернувшись, Шпак стал на ходу расстегивать сумку. Взмах рукой — и над яузовой водой взлетели веером вазелиновые коробочки, а за ними два целлофановых пакета. Пакеты раскрылись в воздухе, за ними потянулся на воду шлейф из сухого коричневого порошка. Мукасей сделал еще по инерции несколько шагов и остановился, тяжело дыша. Попадать в милицию ему хотелось не больше, чем Шпаку.

Глазков возле своей мастерской возился с разбитой машиной. Подошел Мукасей, огорченно покачал головой:

— Н-да, от души…

— Фигня, — беспечно отозвался Глазков. — Сейчас вот только крыло отогну, чтоб за колесо не цеплялось, и можно ездить. Зато… — он отложил монтировку, вытер руку о штаны и двумя пальцами извлек из нагрудного кармашка листок, — адресок имеется. Бутковский Леонид Алексеевич. На, можешь подшить к «делу»…

Он почесал тыльной стороной ладони в затылке и сказал:

— Правда, мой у него тоже теперь есть.

Ночная улица была пустынна и скудно освещена. Пара тусклых фонарей, из которых один мигал и все время норовил погаснуть. Неоновая надпись «…ЫБА». Мукасей и Глазков сидели в машине на противоположной стороне от подъезда с шарами на крыльце. Глазков развернул пакет, вытащил два бутерброда, один протянул Мукасею. Поинтересовался вяло, видно, уже не впервые:

— А если он вообще сегодня домой не придет? Мукасей молчал, не отрывая глаз от подъезда. Блики подмигивающего фонаря ложились на его заостренное, сосредоточенное лицо.

— Ну хорошо, — продолжал Глазков, раздражаясь, — ну даже если все-таки придет. Что ты будешь с ним делать? Иголки под ногти загонять? Чего ты молчишь?

Мукасей все молчал. Тогда Глазков сказал:

— Слушай, вот мы его здесь ждем, ждем, а может, он давным-давно дома? Может, как от тебя удрал, так и сидит там, сволочь, в квартире и на звонки не отвечает?

— Чего ты хочешь? — пожал плечами Мукасей. — Дверь вышибить?

— Я в ему не то что дверь, душу в вышиб, — пробормотал Глазков, вылезая из машины. — Пошли, посмотрим глазами, надоело сидеть.

Тягучий, плохо освещенный лифт кряхтя дотащил их до четвертого этажа. На площадке света не было вовсе. Мукасей чиркнул спичкой, повел ею по сторонам. Жестяная табличка «№ 36», заляпанная краской, висела криво на одном гвозде.