Игорь презрительно на меня зыркнул и продолжал как yи в чем не бывало:

— Это, так сказать, с точки зрения юридической. А с ботанической… — Он извлек из кармана бумажку и стал зачитывать, будто речь шла о кличках матерого уголовника:

— Вех, он же вяха, он же болиголов, он же водяная бешеница, он же мутник, он же гориголова, кошачья петрушка, собачий дягиль, свиная вошь…

— Ничего себе названьица, — рассмеялся Северин.

— А по-научному, — продолжал Комковский, — кониум макулатум, или цикута вироза. Ядовитое растение из семейства зонтичных, встречается на болотах, по берегам озер и прудов.

— Короче, травка-отравка, — сказал я, усаживаясь за свой стол и придвигая к себе машинку с недопечатанным отчетом. — Только боюсь, Игорек, никто за этим в очередь записываться не будет. По крайней мере, в нашем управлении.

— Вот именно, — сказал Комковский значительно.

— Ну, сейчас нам Игорь Федорович поведают жуткую историю в духе Конан Дойла, — жизнерадостно объявил Северин и спросил, вполне натурально обмирая: — Этот цветочек послужил орудием убийства, да?

Я оторвался от машинки и сказал назидательным тоном, передразнивая Комковского:

— Яд, юноша, согласно учебнику криминалистики, есть средство для убийства. Но орудием здесь вполне могла послужить кадка.

— Вам бы все хиханьки да хаханьки, — не реагируя на наши шутки, сказал Комковский, — а между прочим, помните, в позавчерашней сводке было отравление неизвестным ядом? В Купцовском? Я как раз дежурил, мы на него выезжали. Мужик пришел домой пьяный и через полчаса умер. Так вот, местные, из отделения, вчера уже выяснили, с кем он выпивал. Нашли дружка его, и тот рассказывает: решили они, дескать, распить бутылочку на бережку прудика, закусили, конечно, конфеткой, занюхали мануфактурой. А покойничек и говорит: зажевать бы чем, чтобы подруга жизни сразу не унюхала, а там завалюсь спать — и порядок. Ну и зажевал… Вот мы туда, на бережок, и свозили сегодня одного профессора ботаники. Он нам сразу на эту гадость указал. Ци-ку-та… — произнес Игорь с отвращением.

— Цикута, цикута, — пробормотал я, пытаясь поймать какое-то давнее воспоминание, и поймал: — Это ведь Сократ, кажется, отравился цикутой, а?

— Точно, — подтвердил Северин. — Выпил чашу.

— Ох уж эти мне университетские! — покрутил головой Комковский. — Все знают! А вот как сделать, чтобы никто у нас больше этой цикутой не отравился, знаете?

Я пожал плечами, а Северин спросил с удивлением:

— Откуда она в Москве-то взялась? Раньше ведь ее не было?

— Раньше много чего не было, — проворчал Комковский. — Тут руководство придумало на телевидение обратиться, в программу «Здоровье» и в газеты. Вот я не знаю, — он задумчиво почесал подбородок, — хорошо это будет или не очень?

— Не очень, — уверенно сказал Северин. — На кой черт надо на всю страну рекламировать орудие… то бишь средство.

— Ну нет, — протянул Комковский. — Я, например, совсем не об этом думал, а о том, как бы среди чересчур нервных мамаш паники не случилось. А что до всяких орудий… И средств, — он скосил на меня глаз, — так по твоей логике. Стас, можно дойти до того, что топоры перестать в магазинах продавать, так, что ли?

— Ну, ты махнул, Игоречек, — не удержался я. — По твоей логике выходит, что можно пистолеты свободно продавать. Как в Америке.