|
Мне было не жалко расставаться с кровью; я думал, что лучше, чтобы ее во мне было поменьше, что это, должно быть, плохая кровь, и когда ее было слишком много в моих венах, она, видимо, бушевала и вела меня на кривую дорожку, в конце которой всегда стоял старый К. с хлыстом. Когда я чувствовал, что крови этой собралось во мне слишком много, я грубо ковырял в носу и выпускал ее, а она текла по губам, по подбородку; я следил, чтобы не накапать на ковер, не запачкать рубашку, а когда кровавый ус начинал подсыхать, когда я чувствовал, что и по шее у меня течет, я ложился и звал маму. Мама начинала причитать, расспрашивать, бежала за спонгостаном, за мокрым полотенцем и садилась подле меня, обтирала, сменяла тампоны, пока не проходило; было очень приятно ощущать, как я очищаюсь от дурной крови, и видеть, что мать волновалась за меня, и даже видеть, что и старый К. вроде как волновался. Он приходил домой и спрашивал:
— Что, опять у него течет? Сосредоточенно склонялся надо мной: — Лежи, пусть даже перестало, все равно лежи. И советовал матери: — Надо, в конце концов, с каким-нибудь врачом это дело решить, нельзя больше так с этим носом. А потом приходила тетка, сестра старого К., когда уже родителей не было в комнате, заговорщически подмигивала и спрашивала: — Опять ковырял в носу, признавайся. А потом, как это было заведено и у ее брата, обращалась к пословицам: — Помни: палец — не шахтер, нос — не шахта или — Не ковыряй в носу, ты не кабан в лесу. Должно быть, эти пословицы были у них в крови… Когда же старый К. не на шутку волновался (а сильно волновался он, как правило, совершенно без причины, во всяком случае, когда у меня ничего не болело, просто случалось ему впадать в задумчивость), он приходил со слезами на глазах и обнимал нас, не говоря ни слова, сначала мать, потом меня, молчал и так стискивал, что мне начинало не хватать дыхания, и я говорил ему: «Папа, не так сильно», и тогда он смущался, отпускал и сходил вниз, в свою мастерскую; возвращался, только когда мы уже спали. Подобные состояния случались с ним перед отъездом: старый К. выезжал нерегулярно, но зато часто на пленэр, и редко, но зато довольно регулярно его, поручика запаса, призывали в лагеря. Старый К. страдал от моей физической слабости, когда я возвращался со двора, отмеченный синяками или расквашенным носом, он недовольно морщился: — Что, опять побили? Сынок, сынок, твой отец — офицер, под ним — батальон, а ты — батальонный растяпа. Когда же взволнованный старый К. ехал на стрельбы, я знал, что после возвращения он захочет сделать мне приятное, достаточно, чтобы, приветствуя его, я спросил: — А что ты мне привез? — А что же ты не спросишь отца, как он чувствует себя, что пережил, а сразу спрашиваешь, что он тебе привез? Но это было только дружеское пикирование, если бы я не спросил сразу, он бы все равно ждал, когда я это сделаю, поэтому я спрашивал сразу, чтобы услышать: — Ну ясно дело, что приехал не с пустыми руками, но в наказание за то, что ты так бесстыдно спросил об этом, не получишь, пока не заслужишь. Ему надо было, чтобы я «был послушным» в течение длительного времени, поэтому мне приходилось подлизываться так ловко, чтобы только мы двое знали, что это подхалимаж; я не имел права перестараться, особенно в присутствии гостей, которые становились непроизвольными судьями моего послушания, если, прощаясь с родителями в прихожей, хвалили меня: — Этот ваш малец ведет себя совсем как взрослый, такой уравновешенный, не то что наш - это была самая высокая оценка, и тогда старый К. удовлетворенно говорил: — Ну, ну, постепенно начинаешь заслуживать подарка, пока что ты заслужил знать, что я привез, так вот, знай, парень, что отец привез тебе со стрельбища настоящие петарды… Теперь следовало выразить восхищение: — Ура! Петарды! но не переусердствовать в спонтанности, не совершать ни слишком резких подскоков, ни каких других, Боже упаси, нескоординированных движений; старый К. |
