Она пододвинула к нему лампу.

– Давай поделим газеты… Я возьму с картинками… «Я из-за него становлюсь трусливой, – подумала она. – Я свыкаюсь с этой ситуацией, вот что ужасно. Два дня назад назови он меня "бедной маленькой мучительницей", я бы ему показала… Сколько часов мы уже не ругались?.. Он ведь привыкнет к такой жизни, позволь я ему. Изо дня в день несчастный вид, изо дня в день "если бы", и каждый день уносит год жизни. А по большим праздникам – объятия, полные стыда, раскаяние в придачу, сладострастно-инфернальные воспоминания о пресловутом Амброджо… Амброджо! Вот о ком он думает!..» Она хладнокровно представила себе тонкое лицо человека из Ниццы, его чёрные волосы, блестевшие, точно перья. «А у него были красивые губы, не то чтобы красные, а скорее бежево-пунцовые… И удивительно хороши были дёсны, обрамлявшие зубы, словно маленькие розовые арки… А сколько ещё других достоинств…» Она рассуждала о нём в прошедшем времени, словно о покойнике. «Думать об Амброджо!.. Даже я о нём не думаю!»

Она неслышно опустила на стол иллюстрированный журнал, который перелистывала. Газета в руках Мишеля вздрагивала в такт неровному и частому биению уставшего сердца.

«А вот он думает: Подожду ещё два-три дня… А потом решусь…»

И она принялась ждать. Но она допустила оплошность: не смогла скрыть, что ждёт. Само это ожидание, лёгкий шум в ушах от прилива крови, каждодневный телефонный звонок, бубенчик на велосипеде почтальона, невидимые поезда, переезжавшие через реку и оставлявшие после себя стелющееся над долиной белое облако пара: всё, что слышала, всё, что видела Алиса, напоминало ей о беге времени, и она вытягивала шею, словно во власти галлюцинации.

– К чему ты прислушиваешься? – спрашивал Мишель.

Она безмятежно лгала:

– Наверху скребётся мышь… Мне показалось, что на кухне хлопает ставень.

Однажды вечером он заметил, как она только делает вид, что читает, а на самом деле сидит уставившись в тёмное пространство между книжными шкафами.

– Что там такого интересного?

– Ничего. Темнота, – ответила она. Мишель улыбнулся.

– А, так ты тоже всматриваешься в темноту?

– Да, я тоже… Мы с тобой дивно развлекаемся, – заметила Алиса уныло.

Она повернула к нему голову на всё ещё гибкой, округлой шее:

– Мишель, а что, если нам завтра вернуться в Париж?

Он весь сморщился, ощетинился:

– В Париж? Ты что, с ума сошла? Когда у нас осталось ещё девять дней отпуска, до того, как надо будет сменить Амброджо?! Когда я пытаюсь восстановить душевное равновесие, пытаюсь…

– Не надо кричать, – перебила Алиса. – Окна открыты.

– Уезжай одна! Уезжай в свой Париж! Я никого не принуждаю сидеть тут и скучать, ни от кого не жду ни помощи, ни участия, ни…

– Ладно, ладно, считай, что я ничего не говорила. Мне и здесь неплохо.

Мишель положил очки на секретер, всмотрелся в лицо жены.

– Неправда, – сказал он жёстко. – Тебе здесь плохо. Но мне непонятно, с чего бы тебе могло быть хорошо. С чего, если ты этого не заслужила?

– Потому что мне этого хочется.

– Хороша причина!

– Лучшая из всех. Что тут говорить о заслугах! Какая связь между заслугами и желанием дышать полной грудью, хорошо выглядеть, не истязать себя каждое утро?

– Не говори о том, чего не знаешь, – возразил Мишель. – Истязать себя! Ты – и самоистязание…

– Скажи лучше: мы – и самоистязание.