— Ничего особенного. У таких типов, как Профессор, конечно, не все дома, зато они вечно носятся с грандиозными замыслами, когда у них есть силенки… Если ты не в курсе, этот замысел может показаться тебе полнейшим сумасшествием. Но если ты посвящен в суть дела, то понимаешь, что это серьезно, что это может перевернуть мир. Профессор не хотел выпадать из общего повествования, понимаешь, вот и цеплялся за него… Накапливал физические свидетельства своего существования. Он, видишь ли, задумал создать якорь для персональной реальности. Материалом ему служили детали с подержанных машин и огромные куски кораллов — у берегов Флориды бывают такие, на все пять-шесть тонн. Он дожидался темноты, чтобы никто не видел, как он перетаскивает их руками. Вокруг принимали это за искусство, придорожный аттракцион — так выглядел навороченный им огромный каменный лабиринт с кусками кипарисовых корней. Вот где я жил в детстве.

— Почему же мы не едем туда! Там гораздо лучше, чем в этом вонючем гараже. Флорида — это класс! Однажды я там была. Там тепло!

— Все уничтожил торнадо. Его самого, мачеху, все вокруг: домики, трейлеры, рекламные проспекты, сувенирный киоск, все! — Старлиц поскреб в голове. — Во всяком случае, когда все стихло, это назвали торнадо… А все потому, что бедняга слишком высунулся наружу. Уже готовился телевизионный сюжет и все такое…

Зета насупилась.

— Почему?

— Так действует реальность, вот и все.

— Почему она так действует, папа?

— Таковы законы природы. Птицы и пчелы.

— Это я знаю, папа, — сказала Зета, вздрогнув. — Меня заставили прочесть «О вас и вашем теле»  в семь лет.

— Если бы все было так просто! Это не «реальность». Понимаешь, глубокая реальность соткана из языка. — Зета молчала. — Люди этого не понимают. Даже если они это говорят, то наверняка не знают, что это значит. А значит это, что никакой «правды» не существует. Есть только язык. И «факта» нет. Нет ни правды, ни лжи, есть всего лишь доминантные процессы, из которых сложена социальная реальность. В мире, состоящем из языка, ничто другое невозможно.

Зета покопалась в песке и показала ржавый гвоздь.

— Это тоже язык?

— Да. Это «ржавый гвоздь» настолько, насколько выстроена концептуальная сущность под названием «ржавый гвоздь» в нашем культурном пространстве в данный момент истории.

— Он выглядит реальным. Видишь, я испачкала им пальцы.

— Слушай меня, Зета. Это по-настоящему важно. «Отец любил девочку, но она все равно умерла ужасной смертью, потому что наступила на ржавый гвоздь». Это тоже язык.

Зета сморщилась от страха и поспешно швырнула гвоздь в темноту.

— Объективной реальности не существует. По-настоящему реальный мир, может быть, и существует. По Ньютону, по Эйнштейну. Но поскольку мы живем в языковом мире, то нам в него отсюда никогда не попасть. Из языкового мира нет выхода. Коренная реальность — и та нам недоступна. Единственное направление, в котором мы можем пройти, — это в различные оттенки доминирующего социального дискурса, в структуру связного повествования или, что хуже всего, — в пустоту Витгенштейна, где нельзя ничего сказать, ничего помыслить…  Туда вход запрещен, понятно? Потому что оттуда нет выхода. Это черная дыра.

— Откуда ты столько об этом знаешь, папа?

— Раньше я ничего такого не знал, а просто жил. Но мне всегда нравилось находиться на краю системы, где все рушится. Потребовалось долгое время, чтобы понять, что я в действительности делаю.