— С нами врачи, — сказал майор Уолтерс. — Позвольте им осмотреть принцессу, и мы уйдем.

— Король велел не отдавать ее животным, что на нее напали. Мы ее близко к Неблагим не подпустим.

— А к людям ее допускать он тоже запретил? — спросил агент Джиллет.

В наступившей паузе в окружавших меня сидхе зарокотала магия — осторожно, почти неощутимо, словно шепотом.

— О людях король ничего не говорил, — сказал еще один охранник.

— Нам велели держать принцессу подальше от журналистов.

— А почему ее нужно держать подальше от журналистов? — поинтересовался агент Джиллет. — Она может рассказать им «из первых рук», как ваш король отважно спас ее от злобных Неблагих.

— Я не уверен…

— Разве что вы думаете, будто принцесса расскажет совсем не это, — предположил майор Уолтерс.

— Король дал клятву, что все было именно так, — заявил словоохотливый охранник.

— Тогда вы ничего не теряете, позволив нашим врачам на нее взглянуть, — заключил агент Джиллет.

Тот охранник, который колебался, сказал:

— Если король верен своим клятвам, то бояться нечего. Вы же ему верите, Барри, Шенли?

В его голосе впервые открыто прозвучало сомнение — кажется, груз лжи стал невыносим даже для самых лояльных подданных короля.

— Если принцесса здесь, пусть выйдет вперед, — усталым голосом сказал Шенли.

Придворные расступились сияющим занавесом. Хью прижал меня к себе: теперь только его собаки да еще светловолосый страж стояли передо мной. Дойль оставался рядом: наверное, он, как и я, опасался, что заранее настроенные против нас охранники догадаются, кто он такой. Может, они еще и пустят нас в зал прессы, но стоит им заподозрить, что в их ситхен проник Мрак — и они с цепи сорвутся.

Все же Хью сказал:

— Отойдите в сторону, пусть увидят.

Страж и большие псы отступили. Дойль попятился немного за спину Хью, смешавшись с другими собаками — разве что цвет его выдавал, других черных здесь не было. На мой взгляд он почти болезненно выделялся — такой черный в царстве светлых красок.

Наверное, вид у меня был еще тот, потому что у двоих людей глаза стали круглые. Они почти сразу же спохватились, но я успела заметить. И даже поняла. И еще от их взгляда ко мне словно вернулись чувства — не знаю, то ли магия их глушила, то ли страх за Дойля, то ли страх, что нас увидит Таранис. А может, я наконец расслышала тонкий голосок, который давно уже визжал у меня в голове. Тот голосок, что наконец заставил меня додумать, заставил спросить хотя бы себя саму: «Он меня изнасиловал? Он меня вырубил и изнасиловал, пока я была без сознания?» Неужели именно это великий король Благого двора считал любовным ухаживанием? О Богиня, пусть он просто из-за разброда в мозгах решил, что я и правда могу носить его дитя!

Иногда вот так же порежешься, а больно становится, только когда увидишь кровь. Я «увидела кровь» на лицах полицейских. В том, как они шагнули ко мне. Вся левая сторона лица у меня опухла и болела — я понимала, что она и раньше болела, но прочувствовала только сейчас.

Головная боль вспыхнула с такой силой, что я зажмурилась и испытала новый приступ тошноты. Чей-то голос спросил:

— Вы можете говорить, ваше высочество?

Открыв глаза, я встретилась взглядом с агентом Джиллетом. В глазах у него светилось сочувствие — то знакомое выражение, которое заставило меня ему поверить, когда я была подростком. Сочувствие было неподдельное. В последнее время мне казалось, что он меня использовал — с тех пор, как я поняла, что общение со мной он поддерживал, надеясь раскрыть убийство моего отца — и не ради меня, а ради каких-то собственных целей.