— Отлично, куда же стопы ты свои направишь? — осведомилась Шалфея. Черпаком она загребла из котелка бурой жидкости и подула на нее.

— Возьму Самородка в Уэльс. Будем ходить, стучаться в замки, пока нас кто-нибудь не примет.

— И не встретишь в Дувре королеву Франции?

— Корделию? Я думал, в Дувре этот окаянный король Пижон, блядь, гадоедский. Так Корделия с ним?

Ведьмы опять заперхали.

— Нет-нет, король Пижон в Бургундии. А в Дувре французские войска под началом королевы Корделии.

— Ох, блядство, — рек я.

— И отравы, что мы тебе сварили, пригодятся, — заметила Розмари. — Ни на миг их от себя не отпускай. А нужда в них тебе сама представится.

Явление двадцать первое

На Белых утесах

Много-много лет назад…

— Карман, — сказала Корделия. — Ты когда-нибудь слыхал о королеве-воительнице прозваньем Боудикка?

Корделии тогда было лет пятнадцать, и она послала за мной, потому что хотела поговорить о политике. Она раскинулась на ложе, рядом — открытый фолиант в кожаном переплете.

— Нет, бяша, чего она была королева?

— Во даешь! Бриттов-язычников, конечно. Нас. — Лир как раз недавно возвратился в лоно язычества, и Корделии открылся новый захватывающий мир познания.

— А, это все и объясняет. Монастырское образование, любовь моя, — в язычестве я плаваю, хотя, должен сказать, праздники у них потрясные. Беспробудное пьянство в сочетании с оголтелым блудом — и все это в веночках. Кладет на лопатки полночные мессы и самоистязания, но я дурак, что я понимаю?

— Вот, а тут говорится, что она вышибла из римских легионов дерьмо девяти расцветок, когда они к нам вторглись.

— Правда? Так и сказано — «дерьмо девяти расцветок»?

— Я перефразирую. Почему у нас, по-твоему, больше нет королев-воительниц?

— Ну, бяша, война требует быстрых и решительных действий.

— И ты хочешь сказать, что женщина не способна действовать быстро и решительно?

— Ничего подобного я не говорю. Она может действовать с быстротой и решимостью, но сперва подберет себе уместный наряд и обувь, а в этом-то и заключена, как я подозреваю, вся пагуба для потенциальных королев-воительниц.

— Ох, мудистика!

— Готов поспорить, Боудикка жила в те времена, когда одежду еще не изобрели. Тогда королевам-воительницам было легко. Сиськи подоткни да руби головы сколько влезет. Нынче же, предполагаю, скорее эрозия почв страну погубит, нежели женщина выберет себе подходящий костюм для вторжения.

— Большинство женщин. Но не я?

— Разумеется, не ты, бяша. Они. Под «ними» я имею в виду лишь слабовольных прошмандовок вроде твоих сестер.

— Карман, мне кажется, я буду королевой-воительницей.

— Чего? Детского зоосада в Чпокшире?

— Сам увидишь, Карман. Все небо потемнеет от дыма костров моей армии, земля дрогнет под копытами моей кавалерии, короли встанут предо мной на колени с коронами в руках у стен своих городов и будут умолять меня взять их в плен, лишь бы ярость королевы Корделии не обрушилась на их подданных. Но я буду милосердна.

— Как бы само собой разумеется, нет?

— А ты, мой шут, уже не сможешь вести себя как засранец, кой ты есть на самом деле.

— Страх и трепет, любовь моя, — вот все, чего ты от меня дождешься. Страх и окаянный трепет.

— Хорошо, что мы друг друга понимаем.

— Так ты, выходит, намерена завоевать не один королевский детский зоосад в Чпокшире?

— Европу, — отвечала будущая завоевательница мира, словно рекла неприкрашенную истину.