— Ее же нельзя убить еще раз, да? — спросила псевдо-Фиона.

— Любезный призрак, — рек я. — Если несешь ты предостереженье — излагай. Ежели требуешь действий — говори прямо. Если желаешь музыки — играй. Но клянусь облитыми вином яйцами Вакха, лучше не морочь нам голову — делай дело и вали смело, пока железный язык времени не слизал мою поебку из сострадания, потому что она передумает.

— Тебе призрак не дает покоя, дурак. Я тут твоими делами занимаюсь, не чьими-то. Чего изволишь?

— Изволю желать, чтоб ты сгинул и чтоб Фиона не рыпалась, а Корделия, Харчок и Едок вернулись ко мне. Ну что — можешь сообщить, как мне всего этого добиться? Ну как, трепливый ты всплеск воздусей?

— Это можно, — отвечал призрак. — Ответ найдешь у ведьм Большого Бирнамского леса.

— А может, сам мне скажешь? — осведомился я.

— Дууууудки, — взвыл призрак, весь из себя призрачный и бесплотный, и с сим растаял без следа.

— От нее мороз по коже, ну? — спросила бывшая Фиона. — Ты как-то размяк в своей решимости, я так скажу.

— Призрак меня вчера вечером спас, — промямлил я, стараясь вдохнуть жизнь в тщедушного и усохшего.

— А малыша вот прикончил. Ступай в постельку, шут, король завтра выезжает, у меня поутру до чертиков работы, надо приготовиться.

В печали я смотал оснастку и угрюмо поплелся к себе в надвратную сторожку паковать вещички к последнему выезду из Белой башни.

А вот по фуфловым фанфарам на заре я скучать не стану, точно могу сказать. И язви в звенья сучьи цепи проклятого разводного моста, которые лязгают по всей моей квартире, не успеет еще петух покликать зорю. Такой хай стоит, что можно подумать — на войну идем. Сквозь стрельчатую бойницу я видел выезд Корделии — она покидала замок с Французом и Бургундом, по-мужски стоя в стременах, словно ехала на охоту, а не оставляла навсегда родительский дом. И, к чести ее, ни разу не оглянулась — да и я ей не помахал. Даже после того, как она переехала реку и скрылась из виду.

Харчок же был не так ветрен — его выводили из замка на веревке, он все время останавливался и оглядывался, пока латник, к которому его привязали, не дергал за другой конец. Видеть такого поношенья своего подручного я не мог и на стену не вышел. А добрел до ложа и лег, прижавшись лбом к холодному камню. Лежал и слушал, как по мосту подо мной топочет остальная знать со свитами. К бесам Лира, к бесам знать, к бесам окаянную Белую башню. Ничего любимого у меня больше не осталось — или скоро не останется, а будет лишь то, что помещается в котомку и вешается на крюк. Кукан пялился на меня сверху, издевательски щерился кукольным ртом.

Вдруг — стучат. Словно выбираясь из могилы, я добрел до двери. За нею стояла она — свежая и красивая, в руках корзинка.

— Фиона!

— Кейт, — ответила Фиона.

— Знамо дело, упрямство тебе к лицу даже при свете дня.

— Кутырь шлет тебе соболезнования насчет Едока и Харчка и вот просила передать сладких пирожков с молоком, чтоб утешился, только говорит, напомни ему, пусть не вздумает сам из замка уезжать, не попрощавшись, а еще — что ты хам, дурак лоскутный и пестрый негодяй.

— Ах, милая Кутырь, плод плотского соитья людоеда и воплощенной доброты.

— А я и сама с утешеньем — могу закончить то, что ночью начала. Пискля велела у тебя спросить про человечка в челноке.

— Фу ты ну ты, Фи, какие мы вдруг шалабайки, а?

— Друидки, красавчик. Не забывай: что ни осень, мы целку жжем, лишняя осторожность не повредит.