Большие глаза его блистали вдохновением. От него как бы шел ток к его солдатам. Современник пишет о нем: «Взглянул своим орлиным взором, громко сказал: здравствуйте, братцы…» У Суворова на поле перед солдатами был свой силуэт. Такой же свой, собственный силуэт, образ, влияющий на толпу, имели и все великие полководцы.

Наполеон был малого роста, такого малого, что когда смотришь в музеях и во дворцах Франции его постель и ванну, не веришь, что это вещи взрослого человека. Но он был «великий», и он знал, что он и казаться должен таким. Треугольная большая, особая, Наполеоновская, незабываемая шляпа, всегда один и тот же скромный артиллерийский мундир и серый походный сюртук. Прекрасная, но маленькая, под рост, арабская лошадь,

Его маршалы переняли от него это значение внешнего вида. Одевался в страусовые перья, носил пестрый, золотом расшитый ментик король Неаполитанский Мюрат, был тяжело скромен рослый Даву. Самые звания и титулы, данные маршалам Наполеоном, поражали войска. Все короли и герцоги!.. Все величества и светлости!..

Скобелев понимал, что белый китель, белая лошадь, иногда в холод распахнутое на груди пальто с алыми генеральскими лацканами внушают солдатской толпе мысль о его бесстрашии, влекут солдата за ним. Он был — «белый генерал!»

Начальник 10-й кавалерийской дивизии в Великую войну, граф Келлер, на рослом коне, под своим сине-желтым значком, с сияющим светлым лицом въезжал в стрелковые цепи и ласково говорил солдатам два, три слова.

«Заговоренный» — говорили солдаты. В самом слове было уважение к нему, готовность идти за ним.

Суворов говорит немного. Он не обещает ни земли, ни воли, он не сулит ни крестов, ни наград. Он знает цену земным наградам: — «Все суета сует». Он говорит о невесомом, духовном и бессмертном. — «Побьем французов-безбожников! В Париже восстановим по-прежнему веру в Бога милостивого; очистим беззаконие! Сослужим службу царскую — и нам честь! И нам слава! Братцы! Вы богатыри!.. Неприятель от вас дрожит! Вы — Русские!..»

Судьба отняла от нас все нажитое. Она лишила нас имущества, сорвала безжалостною рукою офицерские погоны, загнала в мастерские заводов, к рулю такси, в подземные угольные шахты. Она изгнала нас из Родины. Но разве могла она лишить нас нашего офицерского звания? Сознания, что мы — офицеры? Разве лишила она наших прошлых побед, нашей чести и славы? И этого никто, никогда отнять не может, — это есть то вечное, о чем всегда говорил и повторял Суворов, что внушал ежедневно, после каждого учения, перед вечерней перекличкой и утром, когда люди только что встали.

— Слава… Слава… Слава…

Приказ

Войска видели вождя. Зрительное впечатление отразилось в их душах. Надо, чтобы образ вождя запечатлелся дальше, проник в их разум и покорил его. Убежденное, страстное слово вождя, его приказ должны сделать это и покорить и тех, кто почему-нибудь его не видел, не рассмотрел, кто его не слышал. Это слово дойдет до солдатской души только тогда, когда говорящий сам будет проникнут глубокой верою в то, что он говорит.

Генерал Bonnal в своей книге «Военная психология Наполеона» пишет: — Чтобы возбудить других, нужно самому гореть тем же священным огнем. Никогда ни один военный начальник не умел гальванизировать свои войска, как генерал, ставший императором и которого солдаты называли фамильярно «бритым»…

Слова и манеру коротких, отрывистых, почти истерических фраз Наполеона старался повторить Керенский. Он ничего не достиг. Наполеон имел веру такую в свои слова, которая и горами движет. Керенский говорил на ветер, для себя, сам ни во что не веря.