Профессор, однако, перешел к светлой странице истории области — эпохе существования независимого Береговского княжества. Один из потомков Всеволода Большое Гнездо, не то Брячислав, не то Гремислав — это Иванцов как-то пропустил мимо ушей — решил, что собирать дань для Киева и оставлять себе какие-то ничтожные проценты экономически невыгодно. В результате он послал Киев куда подальше и зажил в суверенном государстве, которое благополучно просуществовало в полной самостоятельности до вторжения Батыя.

За период полной самостоятельности княжество обзавелось городами, монастырями, народными промыслами, так как те средства, которые прежде уходили на содержание Киева, стали оставаться здесь, в Береговии. Именно в этот момент Иванцов вспомнил, как летом прошлого года, с трудом выпутавшись из неприятного дела с убежавшим из-под расстрела уголовником и похищенной иконой, мечтал о том, как хорошо бы стать генпрокурором небольшого независимого государства в границах вверенной ему сейчас области. Он даже названия тогда придумывал в шутку: Хренляндия, Лесороссия… А оказалось, что и придумывать не надо. Уже было готовое название — Береговия.

Довольно подробно — минут пять — профессор освещал непростые взаимоотношения между ордой и Береговией. Первая, конечно, брала со второй немалую дань, регулярно угоняла часть населения в полон, на принудительные работы, но вместе с тем, о чем в советское время предпочитали умалчивать, поощряла развитие торговли Береговии со странами Запада. Кроме того, в защищенную лесами северную часть Береговии ордынские баскаки не наезжали, и там, в благолепии и полной гармонии с природой, проживали беглецы из южных и юго-восточных княжеств. То, что с ослаблением орды Береговия постепенно перешла под власть Новгорода, еще более способствовало этому. Под влиянием новгородцев береговчане приобщились к вечевой демократии, разжились, расстроились. Именно тогда был заложен Старо-Никольский монастырь (позже спаленный отрядами какого-то из самозванцев уже в семнадцатом веке), который стал одним из крупнейших религиозных центров Руси. Были школы, распространялась грамотность, подтверждением тому служили десять бытовых и коммерческих записок на бересте, подобных тем, что находят в Новгороде.

В общем, все было бы прекрасно, и, как утверждал господин Бреславский, возможно, судьба Береговии была бы более счастливой, если бы в последней четверти XV века в Береговию не вторглись войска Ивана III, жестокого и вероломного Московского князя, макиавеллиста, считавшего, что цель оправдывает средства. Именно это привело к тому, что в Береговии было искусственно прервано естественное, аналогичное Западной Европе развитие рыночных отношений и правовой демократии.

— Пятьсот с лишним лет тому назад, — весьма эмоционально произнес Лазарь Григорьевич, — наша область попала в зависимость от тоталитарного империализма Москвы. Быть может, многие из здесь присутствующих, воспитанные в традиционном, промосковском духе, сейчас начнут возмущаться и обвинять меня в сепаратизме, в децентрализаторстве и тому подобном. Ничего подобного, господа. Я не политик, я историк. Мое дело — донести потомкам историю родного края в неискаженном, истинном виде. А история России, как целого, на протяжении многих столетий писалась по шаблонам, заготовленным в Москве, а позднее, когда Петр I перенес столицу на север, — в Петербурге. Но поскольку правящая династия была прямым продолжением московского царствующего дома, то завоевание Москвой — в прямом смысле огнем и мечом — огромных территорий на востоке Европы объявлялось несомненным благом для завоеванных. Естественно, никакие альтернативные суждения не допускались. Не знаю, может быть, лишь немногие из вас осведомлены, что, например, летописи, создававшиеся в других городах, весьма противоречат московским. Да и сохранилось их ничтожно мало. Причем, как правило, не в подлинниках, а в списках, которые вовсе не были стопроцентными копиями оригинала.