|
Однако, с другой стороны, он был слишком недоверчив и подозрителен, не терпел не только высших, но и равных себе, если они в чем-либо его превосходили… В затруднительных обстоятельствах он избегал высказывать свое мнение и обыкновенно притворялся больным. Благодаря такой тактике ему удалось удержаться при шести разных правительствах. Он имел особенную манеру выражать свои мысли, так что немногие могли похвалиться, что понимали его. Часто иностранные послы, после продолжительной беседы с ним, уходили из его кабинета, не узнав ровно ничего. Все, что он говорил или писал, можно было понимать двояким образом. Хитрый и скрытный, он умёл владеть собой и, если встречалась в том надобность, мог казаться растроганным до слез. Он никогда не смотрел ни на кого прямо, опасаясь, чтобы глаза не выдали его душевных помыслов".
Еще резче относительно отрицательных качеств Остермана выражался тогдашний французский посланник при нашем дворе, маркиз де ла Шетарди: "Граф Остерман слывет за самого хитрого и двуличного человека в целой России. Вся его жизнь есть нечто иное, как постоянная комедия. Каждый решительный переворот в государстве доставляет ему случай разыгрывать различные сцены, занятый единственно мыслью удержаться на месте во время частых дворцовых бурь, он всегда притворно страдает подагрой и судорогой в глазах, чтобы не быть обязанным пристать к которой-либо партии. Тишина в правительстве есть для него лекарство, возвращающее ему здоровье". Что Остерман действительно страдал застарелой подагрой, едва ли подлежало сомнению. Но он перемог свои телесные недуги, чтобы явиться на призыв правительницы. — Мне совестно, граф, что побеспокоила вас, — начала принцесса (по обыкновению, по-немецки). — Но когда выздоровеет фельдмаршал Миних, — одному Богу известно, а у меня столько вопросов… Присядьте, пожалуйста. — Я всегда к услугам вашего высочества, — отвечал Остерман, опускаясь в кресло и, от сопряженной с этим болью в ногах и пояснице, невольно закряхтел и скорчилобычную свою гримасу. — Какой вопрос вас прежде всего интересует? — Прежде всего, конечно, штат малолетнего императора. Я поручила уже Левенвольде разработать этот штат, но сама я в этом так неопытна, что попросила бы вас помочь мне. — Не замедлю переговорить с обер-гофмаршалом. Затем следующий вопрос? — Следующий… У меня их так много… Ах, да! Вот что: Бирон все еще в Шлиссельбурге? — В Шлиссельбурге. Верховный суд над ним и его сообщниками еще не окончен. — А его, вы думаете, строго осудят? — Сколько до меня доходили слухи, его ожидает смертная казнь. Анна Леопольдовна перекрестилась. — О, Бог мой! Разве он так уж виноват? Нельзя ли как-нибудь смягчить его участь? — От вашего высочества будет в свое время зависеть именем вашего державного сына уменьшить наказание. — До какой степени? — До ссылки в Сибирь. — Но и в ссылке жить ведь ужасно! Оба они — и герцог и герцогиня так привыкли к комфорту… — Все, что возможно будет сделать в этом отношении, ваше высочество, будет сделано. — Назначьте им порядочную сумму на содержание, дайте им с собой людей, к которым они привыкли, и непременно двух поваров. — Двух? — Да, на случай, что один захворает. Герцог такой ведь охотник хорошо поесть. Потом и насчет духовной пищи, вся семья его ведь лютеране. А в Сибири вряд ли найдется лютеранский пастор. — Мы дадим им отсюда с собой и пастора. — Как я вам благодарна, граф! Теперь я, по крайней мере, буду спокойна. — У вашего высочества есть еще вопросы? — Это были два главных. |
