— Все-таки это не Алексей! Но да будет воля Божия!

— Вот я привез вам беглеца! — воскликнул Юноша.

— Как? Вы оба были в Карлине?

— Я не был, — отвечал граф, — но мы встретились на дороге, и, так как вы давненько не видали меня и, верно, стосковались…

— Есть о ком тосковать! — сказала Дробицкая. — Вот угадал, так угадал…

— Женщины никогда не сознаются в своих чувствах, старая штука, сударыня!

Оба старика рассмеялись.

— Теперь я приехал, — продолжал граф, — засвидетельствовать вам мое уважение и поздравить…

— С чем?

— С двумя счастливыми обстоятельствами.

— Даже с двумя?

— Во-первых, с производством в домохозяева вон того молодца, который от радости, что снял с себя гимназический мундир, готов сломать себе шею…

— С чем же другим хотите вы поздравить меня?

— Второе поздравление, — сказал Юноша, садясь на крыльце, — гораздо важнее, и даже вы еще не знаете об этом…

— Вот тебе и на!.. Не поел ли скот необгороженную скирду?

— Гораздо хуже, сударыня! Паны подъели у тебя сына.

— Знаю я об этом…

— Не совсем.

— Опять какая-нибудь новость?

— Пан Алексей назначен управителем имения, поверенным и привилегированным другом Карлинских…

Дробицкая взглянула на сына и спросила:

— Что это значит?

— Так точно, милая маменька, я буду управлять имениями… Карлинских. Ултайский возвышает цену за свой участок, гораздо больше я заработаю для вас на новой должности, нежели на этой ничтожной аренде.

— Ну, уж забил же он себе вздор в голову! — воскликнула мать, всплеснув руками. — Да он прямо идет к погибели…

— Да что тут худого? — спросил граф.

— И вы еще спрашиваете? — грозно отвечала вдова. — Даже, пожалуй, готовы уверять, что это хорошо?.. Да зачем же вы надели свою сермягу? Видно, для того только, чтобы под нею легче обманывать простаков? Неужели вы, в самом деле, полагаете, что для моего сына большое счастье — из свободного человека сделаться слугою на жалованьи?

Старик сердито насупил брови, погладил бороду, склонил голову и сказал:

— Если уж мы начали говорить таким образом, то лгать не буду… Я не одобряю намерения вашего сына, но верю, что человеку следует предоставить полную свободу, пусть он делает, что хочет. В противном случае, держа сына на привязи, вы сделаете его на всю жизнь ребенком.

— Ведь я дала ему волю, — возразила мать. — Впрочем, дала не для того, чтобы он пошел служить!

— Милая маменька, — перебил Алексей, — вы хорошо знаете меня, я не закабалю себя во всякую службу, но ведь Юлиан друг мой… это вовсе не будет служба…

— Да, рассказывай! Что ж ты будешь делать там? Сидеть сложа руки? Но это еще хуже для тебя.

Алексей опечалился. Матери стало жаль его.

— Я должна была сказать тебе всю правду, — прибавила она более ласковым тоном. — Не буду загораживать тебе дороги… я уж сказала один раз навсегда, что ты свободен… Но сообрази хорошенько: что ты готовишь себе? Подумал ли ты, какую тяжесть берешь на себя? Поверь, ты и друга потеряешь, и себя уронишь в общем мнении.

— Я уж говорил ему это, — отозвался Юноша, — но мы, с нашей стариковской опытностью, пас перед его знанием света.