— Вы никогда не посетите нас, милый дядюшка? — спросил Юлиан уже на пороге…

— А что я буду делать у вас? — возразил Атаназий. — В здешней пустыне мне лучше, живые люди не поймут меня, а видеть свет очень тяжело мне. Я был бы поставлен в необходимость, подобно обозному, учить и обличать, и вы только смеялись бы надо мною. Уж гораздо лучше мне старику здесь — в захолустье, с Богом да молитвою, дожидаться наказания за грехи свои и чужие: может быть, я умолю небесное правосудие и призову на свою седую голову то, что должно поразить вас… может быть, я испрошу для вас милости Божией…

Слезы опять покрыли глаза Атаназия, и он прибавил:

— Поезжай… свези мое благословение Анне… и бедному Эмилию… Мир Христов да будет с вами!!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Выехав из Шуры, Юлиан и Алексей долго не говорили друг с другом, оба они еще размышляли о старце, произведшем на них глубокое впечатление, стараясь согласить прежние свои мысли с теми новыми, которые теперь пробуждены были в них с необыкновенной силой. Чужой элемент всегда производит в нашей душе беспокойство, продолжающееся до тех пор, пока мы не победим его или не согласим с нашими собственными мыслями. Мысль в области духа то же, что химический реагент в области материи. Как последний все приводит в движение или останавливает, преобразует или уничтожает, так и мысль никогда не проходит в нас без последствий. Алексей и Юлиан равно не могли согласиться с бесчисленным множеством мнений, высказанных старцем, потому они пытались создать в себе какое-то среднее убеждение, чтобы при его помощи уяснить себе взгляды Атаназия и помирить их с собственными своими понятиями о свете.

Наконец на половине дороги задумчивость их стала рассеиваться. Они взглянули друг на друга и начали разговор.

— Как показался тебе мой дядя? — спросил Юлиан.

— Очень необыкновенным человеком. Признаюсь, я еще до сих пор разбираю и взвешиваю слова его, этот величавый старец стоит еще у меня перед глазами и в мыслях…

— Президент, — сказал Юлиан с улыбкой, — сам в глубине души знатный пан, зовет его не иначе, как аристократом во Христе: это, может быть, остро…

— В суждении о таком человеке эти слова очень поверхностны, — перебил Алексей. — Его фаталистическая вера в назначение фамилий… может быть, не вполне согласна с моим убеждением: но что сказать и против нее? По-моему, понятия пана Атаназия, вероятно, гораздо лучше идей президента. У пана Атаназия есть какое-нибудь основание, есть пункт, к которому сходятся все другие понятия, именно дело спасения и вера. Ну, а президент, может быть, и в костеле поставил бы шляхту у порога, да еще приказал бы ей молиться шепотом, чтобы не мешала панам…

В наше время, да кажется, и во всякое другое, невозможно обойтись без превосходства одних людей над другими… в гении всегда есть аристократизм… Уравнять человечество в отношении ума, сердца и духа — то же, что возложить на него оковы несравненно тяжелее тех, какие оно теперь носит на себе… Не понимаю исключений ради древности происхождения, но, с другой стороны, не понимаю и безумной, дикой мысли всеобщего равенства: гений не терпит ее.

— Милый мой Алексей, ты аристократ гораздо более, чем я, — отвечал Юлиан с улыбкой.