На некоторых из трупов стояли на своих длинных ногах марабу, время от времени вырывая клювом куски уже разложившегося мяса и жадно заглатывая их.

— Сколько же этих плавучих кладбищ! — сказал Тремаль-Найк.

— Не очень весело, — ответил Сандокан.

— Правительство Бенгалии поступило бы мудро, приказав похоронить всех этих людей под трехметровым слоем земли. Оно бы избежало холеры, которая почти каждый год посещает столицу.

— А зачем их бросают в реку?

— Индийцы, которые желают попасть в рай, должны добраться туда по Гангу.

— Который, видимо, в него впадает? — смеясь, спросил Сандокан.

— Этого я не знаю, — ответил Тремаль-Найк, — Однако мне так не кажется. Я видел, как он впадает в Бенгальский залив и смешивает свои воды с морем.

— Так все эти люди попадут в ваш рай?

— О нет! Воды Ганга, которые считаются священными, не очистят душу человека, который убил, например, корову.

— Тяжкое преступление, по-вашему?

— Которое приведет его прямо в ад, где виновный будет страдать от голода, жажды и змей, непрерывно пожирающих его.

— Страшное место — этот ваш ад, — сказал Сандокан.

— Наши священные книги говорят, что там царит вечная ночь и не слышно ничего, кроме стонов и ужасных криков; страдания, которые там испытывают, ужасны. В зависимости от вида грехов там есть и муки для каждого органа, каждой части тела. Огонь, железо, змеи, ядовитые насекомые, дикие звери, хищные птицы — все используется, чтобы воздать осужденным за их грехи.

— И это наказание длится вечно?

— Нет, в конце каждой эпохи, которая длится несколько тысяч лет, они опять вернутся на землю: кто в облике животного, кто насекомого или птицы, чтобы в конце концов, настрадавшись, очистится. Вот каков этот наш ад, где правит Йама, бог смерти и тьмы.

— Но у вас есть и рай, наверное.

— И даже не один, — ответил Тремаль-Найк. — Есть рай бога Индры, обитель всех добродетельных душ; есть рай Вишну; есть другой, который принадлежит Шиве; есть тот, где правит Брама, предназначенный исключительно для браминов, которые считаются у нас людьми высшей касты и которые…

Ружейный выстрел и пуля, просвистевшая над головами, внезапно оборвали их разговор. Один из матросов, находившихся на носу, выстрелил из карабина.

Тремаль-Найк и Сандокан были настолько поражены, что застыли неподвижно. Оба решили, что выстрел случайный. Они и вообразить не могли, что тут измена. Но все дальнейшее подтвердило, что пуля предназначалась именно им.

— Вперед, ребята! Доставайте ножи и арканы! — бросая руль, закричал шкипер своей команде.

Индийцы выхватили ножи и размотали арканы, спрятанные под их широкими куртками.

Увидя это, Сандокан зарычал от ярости. Он бросился за карабином, оставленным у борта, но карабин исчез, как исчезли и карабины его друзей.

Молниеносным движением он схватил валявшийся на палубе обломок весла и бросился на бак, крича громовым голосом:

— Измена! Янес, Люссак! На палубу!

За ним последовал Тремаль-Найк, вооружившийся топором, который он заметил на соседнем бочонке.

Индийцы расступились, стараясь их окружить; их ножи и арканы не предвещали ничего хорошего.

— Вперед, ребята! — подбадривал их шкипер, размахивая саблей в правой и кинжалом в левой руке. — Хватайте врагов Суйод-хана!

— Ах ты, старая собака! — закричал Тремаль-Найк. — Ах ты, пес шелудивый!.