Оскорбительное прокурорское «бе» хлестнуло по самому сердцу, и Заимов изо всех сил старался не чувствовать эту боль, мешавшую ему сейчас сосредоточиться.

— Вы будете отвечать? — повысил голос Младенов.

Заимов молчал. То, что мог он ответить и что было единственной правдой, не содержало в себе никакой преступной тайны.

— Стыд сковал ему язык! — крикнул прокурор.

Стыд?.. Это было, может быть, самой светлой страницей его жизни, когда понимание происходящего вокруг и любовь к своему народу помогли ему сделать шаг, которым он будет гордиться до последней минуты своей жизни.

Его никто, никогда не вербовал. Это было совсем не так.

Начиная с весны тридцать пятого года, когда Гитлер объявил воинскую повинность, Германия все громче говорила о своей решимости силой оружия устранить несправедливость Версальского договора. Первый шаг она уже сделала — вернула себе демилитаризованную Рейнскую область. На фронтах Испании она уже провела испытание своего оружия. В 1938 году она захватила Австрию. Ровно через год при содействии Англии и Франции захватила Чехословакию.

Всем своим существом Заимов ощущал приближение большой войны. Будучи высокообразованным военным человеком, умеющим мыслить масштабно, он вглядывался в карту мира, понимал, что Гитлер создает стратегический плацдарм для большой войны, в которую может быть втянут весь мир. Но куда нанесет Германия свой первый удар? Он каждый день слушал берлинское радио — гитлеровская пропаганда обрушивала свои угрозы и на Запад, и на Восток. Однако, куда бы ни ринулись немецкие войска, Болгария не сможет остаться в стороне. Гитлеровцы уже хозяйничали в соседских Балканских странах, они упорно лезли и в Болгарию. Катастрофа виделась ему неотвратимой и близкой. Гитлер уже поджег запальный шнур и не сегодня-завтра бросит свою страшную бомбу.

Заимова поражали беспечность и равнодушие окружавших его людей. Даже военные, которых все это касалось непосредственно, проявляли необъяснимую фатальную, что ли, апатию. Один генерал сказал ему: «Да, катастрофа неизбежна, но разве мы можем ее остановить? Зачем бесполезно рвать себе нервы?» Многих сбивали с толку болгарские газеты и радио, которые кричали о несокрушимой мощи Германии и серьезно рассуждали о неизменности болгарской политики нейтралитета. Люди успокаивали себя и друг друга: «Даст бог, минет нас чаша сия».

Ему хотелось крикнуть: «Вы помните, чем кончился наш нейтралитет в прошлой войне?!» Но что толку кричать в пустыне равнодушия? И только коммунисты, загнанные в глубокое подполье, пытались подать голос тревоги, но ему казалось, что их тоже никто не слышит.

Глубокие, традиционные в его семье симпатии к русским были широко известны, и никого не удивляло, что он поддерживал дружеские отношения с работниками советского посольства. С тех пор, как он познакомился там с полковником Сухоруковым, он бывал в посольстве довольно часто. Не было ничего удивительного и в том, что он, до мозга костей военный человек, общался главным образом с русскими, работавшими в военном атташате посольства.

Особые отношения сложились у него с новым военным атташе полковником Бенедиктовым. Заимову всегда нравились военные, для которых избранная ими профессия была не просто службой, а самой жизнью. В полковнике Бенедиктове все обличало истинно военного человека: и ум, и характер, и даже манера держаться.

Как-то незаметно их отношения переросли в глубокую сердечную дружбу. Владимиру Заимову было по душе спокойствие Бенедиктова. Все, что случалось в тревожном мире, казалось, не вызывало в нем эмоций, обо всем он думал спокойно, подолгу, молча и всегда отыскивал очень точную, твердую оценку событиям. Он не умел удивляться, ничто не выводило его из себя, и, вероятно, это было не только характером, он заставлял себя быть таким.