В ту минуту, когда принцесса выходила из своих апартаментов, чтобы пройти в тронный зал, а оттуда в часовню, она заметила в первом ряду сеньоров высокого человека великолепного сложения, с некрасивым лицом, но именно такие лица часто нравятся, и к их несовершенным чертам быстро привыкают. Ему, пожалуй, было около сорока лет, но выглядел он на тридцать.

Благородная, величественная осанка, гордый вид сеньора были неподражаемы, а изящество манер ни с чем не сравнимо. Испанский вельможа поклонился принцессе с особым почтением, по-рыцарски (я не нахожу другого слова, чтобы поточнее выразить мою мысль), и она не могла этого не заметить. Конечно же, принцесса видела этого человека по приезде, но не вспомнила его имени: находясь в полном смятении, она плохо слушала, кого ей представляют. Она благосклонно ответила на его приветствие и прошла дальше.

Такой поклон недвусмысленно выражал желание сеньора служить королеве, быть ей преданным душой и телом; Анна, не желая прерывать торжественное шествие, решила разузнать позднее, кто же этот ревностный слуга.

Немного подальше она увидела знакомое красивое лицо с сияющими глазами и многообещающей улыбкой; Анна поневоле улыбнулась, вспомнив два прекрасных дня в тирольских горах, лучезарные планы, которые она и ее кузен строили вместе, горячие надежды бедного принца Дармштадтского на богатство и счастье. Принц сделал ей неловкий поклон, на который она ответила так, чтобы приободрить его.

«Что ж, — подумала принцесса, — среди тех, кто смотрит на меня, есть уже два преданных друга».

Чуть далее среди послов важно расхаживал граф фон Мансфельд, — остальные уступали ему дорогу с тем большей легкостью, что посла Франции здесь не было. Его представлял другой человек, который не стремился выдвинуться вперед, оставаясь на положенном ему месте в соответствии с рангом подчиненного. Французский и испанский двор были уже почти в ссоре, а в таких случаях посол обычно притворно заболевает, чтобы остаться в гуще событий и появиться лишь в подходящее время.

Бракосочетание состоялось; король держал себя достойно, а королева была так взволнована, что еле говорила. Покров печали, более густой, чем прежде, опустился на это жилище, и без того грустное и унылое.

Получив благословение, новобрачные приступили на виду у всех к трапезе, но даже не притронулись к еде; принцесса Анна чувствовала, что вот-вот разрыдается под всеми этими взглядами, нацеленными на нее, как дула мушкетов.

Король поднялся первым, но перед тем с учтивым полупоклоном испросил у нее разрешение на это; настал самый горький миг, скоро их должны были оставить наедине, и что скажет она этому человеку, которого не знает, которого боится и который к тому же так не нравится ей?

— Он безумен, Берлепш! — жаловалась королева своей воспитательнице, снимавшей с нее драгоценности, чтобы убрать их, как было принято. — Он, быть может, убьет меня. Словом, молись за меня!

Госпожа фон Берлепш изо всех сил старалась утешить королеву и приободрить, но ей пришлось оставить ее на попечение испанских служанок и главной камеристки, а самой удалиться: теперь ни в свите королевы, ни в ее спальне она не занимала почетного положения. В Испании правила придворного этикета не таковы, как у нас (я, кажется, уже упоминала об этом). Королеву провожают в спальню, укладывают в постель, затем все уходят; король появляется один, в ночной сорочке; он проходит в спальню по внутренним покоям.

На этот раз все происходило как всегда. Когда Карл II вошел к королеве, он был бледнее, чем во время брачной церемонии. Два-три раза он молча обошел комнату, подыскивая нужные слова, чтобы не обидеть эту молодую женщину, которую согласился взять в жены по государственным соображениям и которая ни в коей мере не могла быть виновницей его постоянной печали; вместе с тем король сознавал, что неспособен проявить те чувства, которых он не испытывал.