— А, так ты этим занимаешься! Послушай, что все-таки было на этом коврике? Масло? Кровь? Это ты его взяла, не так ли? Амос уверен, что это сделала ты.

— Почему он так решил?

— Ну, он говорит, что если бы, когда ты садилась в автомобиль, его там не было, ты бы непременно спросила об этом.

И тогда я решила выложить ему все начистоту.

— Да, Уолли. Это я взяла коврик. Взяла и сожгла в топке. На нем был кольцеобразный след от какого-то сосуда, в котором находился керосин.

— О, Господи! — воскликнул он и, казалось, еще глубже погрузился в свое кресло.

Он заметно постарел за последние дни. Я не могу найти других слов для описания произошедшей в нем перемены. Во всяком случае, в нем не осталось и следа той веселости, которая делала его таким привлекательным. Но я не могла заставить себя жалеть его. Ему явно было кое-что известно об этом деле. По-моему, даже слишком многое.

— Как ты думаешь, — спросил он, — Амос знал об этом пятне на коврике?

— Не имею ни малейшего понятия. Но если бы он об этом знал, то рассказал бы об этом в полиции, и они давно бы забрали коврик. Нет, думаю, пока об этом пятне известно только нам с тобой и Джозефу.

— Джозефу?! Какое отношение, скажи на милость, имеет к этому делу Джозеф?

Он слушал меня с напряженным вниманием, пока я рассказывала ему о своей попытке сжечь коврик и о том, как меня заперли в подвале. По его лицу нельзя было понять, что он обо всем этом думает. Конечно, у него было время, чтобы оправиться от своего изумления, и мои слова о том, что коврик в конечном итоге был все же уничтожен, похоже, совершенно успокоили его. Однако, когда я кончила свой рассказ, он не произнес ни звука и, казалось, погрузился в глубокое раздумье. В конце концов, я нарушила становившееся уже тягостным молчание.

— Не пора ли тебе рассказать, Уолли, все, что тебе известно? Пока это продолжается, мы не можем чувствовать себя в безопасности. Даже Джуди.

— С Джуди все будет в полном порядке, — произнес он довольно небрежно. — Я ничего не знаю.

— Но ведь это не так?

— Ты узнаешь все, что знаю я, но в свое время. — Он поднялся и, бросив на меня украдкой взгляд, принялся перебирать карандаши и ручки на моем столе. — Мне кажется, — продолжал он тем же тоном, — что ты одна из этих неисправимых праведников, которые… Ну, в общем, ложь есть ложь, и все остальное в том же духе?

— Уж конечно, я не буду лжесвидетельствовать, если ты это имеешь в виду.

— К чему эти громкие слова? Что такое, в сущности, лжесвидетельство? Какая разница, кроме как в названии, между твоим притворством, например, что у тебя болит голова, и твоим заявлением, которое могло бы спасти человеческую жизнь?

— Лжесвидетельство — это ложь перед Богом.

— Любая ложь — это ложь перед Богом, если ты в Него веришь. Все, что я хочу от тебя, это сказать, когда возникнет необходимость, что в ту ночь коврика в автомобиле не было. Подожди минуту, — произнес он, увидев, что я пытаюсь заговорить, — ты сама находишься сейчас не в очень-то удобном положении, не так ли? Ты уничтожила важную улику. И что будет с Джимом Блейком, если ты скажешь правду? Говорю тебе, ты знаешь только малую толику того, что за всем этим стоит. И если уж настаиваешь на том, чтобы говорить о лжи, то должен тебе сказать: на свете есть большие грехи, чем ложь. Уверен, если ты скажешь им об этом коврике, Гаррисон арестует Джима. Причем немедленно.

— Я не собираюсь никому ничего говорить.

— Ты должна сделать большее. Ты должна стоять на этом до конца. Кругом всегда полно воров, и что могло помешать одному из них перелезть через забор и забраться к Джиму в гараж через окно? На машине, по утверждению Амоса, никто не ездил с того дня, как Джим заболел или, лучше сказать, слег в постель.