Когда наступала очередь Мэгги, она всегда выбирала державшие зрителя в постоянном напряжении триллеры Мак-Ивара Томпсона. В них она выступала в роли девицы, на которую постоянно обрушиваются всякие несчастья. (Хатч удивляло, что наиболее интеллектуальный член экспедиции больше всего любит кошмары.) И Мэгги действительно была в них хороша: она пронзительно кричала в пьесе «Теперь рассвет», когда за ней гнались члены кровожадной религиозной секты; убегала в парке развлечений от клоуна-маньяка Наполеона в «Смехе в ночи» и отбивалась от брата Тадеуша – монаха-убийцы в «Это принадлежит Цезарю», пока ее будущий избавитель, повидавший свет авантюрист Джек Хэнкок (Джордж) пытался прийти в себя после сильного удара по голове и отбивался от пары орлов на круглой башне.

Жанет любила играть роли женщин, ступивших на неправедный путь. Она с таким удовольствием изображала злодейство леди Макбет, что сама себе ужаснулась, сидя рядом с Хатч. (Наблюдение за тем, как знакомые люди играют классические роли, помогало им лучше понять человеческую природу, особенно если принять во внимание, что все они были изначально хорошими людьми. Видимо, все зависит от баланса энергии и страстей в человеческом характере.) Жанет сыграла интриганку Мэри Паркер в пьесе «Дороги в Рим» и Катерину в «Ровалинде».

– У тебя есть вкус к власти, – заметил Карсон, наблюдая, как она захватывает контроль над сталелитейным консорциумом и строит планы убийства своего мужа, который не желал принимать участие в ее интригах.

– Да. – Лицо ее сияло. – Ты чертовски прав.

Однажды вечером, когда они смотрели «Это принадлежит Цезарю», Хатч открыла новое и в себе. Там была сцена безудержной страсти в каменном бассейне заброшенного монастыря. Сердце у Хатч кольнуло, когда она увидела Джорджа – своего Джорджа – барахтающегося в воде вместе с Мэгги. Конечно, это был не сам Джордж и не сама Мэгги. И даже не их тела. В программу были заложены всего лишь их внешность, одежда и индивидуальные черты характера. Все остальное делал компьютер. И тем не менее Хатч все равно почувствовала, как в ней поднимается горячая волна ревности. Она не удержалась и искоса взглянула на Мэгги. Та с удовольствием отдавалась развлечению, как и глупо ухмыляющийся Джордж.

Бета Пасифика была меньше, чем Солнце, и немного холоднее. Радиоисточник находился в пятнадцати астрономических единицах от звезды.

– Нам необходимо появиться в пятидесяти тысячах километров от цели, – сказала Хатч, когда все ждали сигнала системы навигации о начале скачка.

– Мы ведь не врежемся в нее? – спросила Жанет.

– Шансов немного, – усмехнулась Хатч. – Пятьдесят тысяч километров – расстояние не малое. Вероятность не больше, чем одновременная поломка обоих двигателей Хейзелтайна.

– Это не очень успокаивает, – продолжала Жанет. – Ты считаешь, что там станция. А что, если сигналы идут с планеты?

– Вероятность очень мала, – сказал Карсон. – Во всяком случае, детекторы массы зарегистрируют любую значительную гравитацию и отменят скачок. Так? – Он посмотрел на Хатч.

– Да, – подтвердила она.

Карсон принес карту звездного неба.

– Вот мы и снова в знакомых местах, – сказал он. Это действительно так – Пиннэкл, Куракуа, Нок и система Бета Пасифики – все расположены вдоль края плеча созвездия Ориона.

– Развлечения закончились, – сказала Жанет, когда через несколько часов поступил сигнал подготовиться к скачку. – Пора приступать к работе.

ИЗ БИБЛИОТЕЧНЫХ АРХИВОВ

(Сцена 221 из «Это принадлежит Цезарю».