И зная — это для Отчизны,

И для народа, для страны,

Ныряютъ въ жуткiе глубины

Россiи вѣрные сыны.

В тотъ дѣнь осѣнняя пагода

Нѣ трогала морскую гладь,

А подъ водой молчитъ прiрода

И дна какъ будто не видать.

О, сколько намъ открытiй дивных

Нѣсётъ морская глубина.

Туда, гдѣ тайны въ бѣзднѣ спят,

Гдѣ свѣтъ мѣчтами озаряетъ.

Проходъ въ миры из новыхъ снов,

И мифъ прѣдъ нами вознiкает,

И описать не хватитъ слов.

Прочитав оду брата, я подал лист с текстом сидевшему рядом Дельвигу. Тот пробежался взглядом по бумаге и уставился на меня взглядом, в котором читалось полное непонимание происходящего: — Как же так, Александр Сергеевич? Ты никогда длиннее эпиграммы ничего не писал, а тут целая ода.

— А кто сказал, что эти строки мной написаны? — уселся я обратно за стол и налил себе простой воды.

Вот уж не знал, что декламация так горло сушит. Но что только не сделаешь для родного брата.

— Так внизу текста по-русски же написано: князь Ганнибал-Пушкин,– протянул друг лист со стихами окружающим, дабы все убедились в верности его слов, — Хотя размер стихотворения очень необычный и текст отчего-то на старославянском написан.

— Я же не единственный князь Ганнибал-Пушкин, — пожал я в ответ плечами, — Есть ещё и мой брат Лёва. Впрочем, вы все его в Царском селе встречали. Он в пансионе учился. А старославянский оттого, что братец у меня поклонник ранних од Державина.

— Александр Сергеевич, а твой брат не будет против, если я завтра же его стихи Николаю Ивановичу Греч покажу? — Дельвиг снял с носа очки и начал их усердно тереть платком, — Я в его журнале ещё будучи лицеистом некоторые свои стихи публиковал.

— Это не тот ли Греч, что у нас главным редактором «Сына отечества»? — посмотрел я на приятеля, — Думаю, Лев Сергеевич будет только рад, если его скромные стихи оценит такой известный писатель и редактор, как Николай Иванович.

Давай, действуй, дружище, а я ещё и папиного брата подключу, чтобы тот своих знакомых с творчеством племянника познакомил. Василий Львович сто рублей занял у юного Александра Пушкина, когда вёз того в Лицей, и так до сих пор не отдаёт. Пусть хоть как-то должок отрабатывает.

А показать брату есть что. Он из деревни целую тетрадь зарифмованных заметок привёз. Когда только успел столько написать, конспиратор. Отцу не показал, а мне и Ольге дал почитать. Особенно интересной я нашёл его пока что незаконченную поэму про волонтёров Отечественной Войны. Но тут моей заслуги никакой нет — это Лёва братьев Исааковичей наслушался, как они, будучи волонтерами, водили через Псковскую губернию обозы с провиантом для действующей армии. Стоит заметить, что обозы братья вели за свой счёт. Думаю, в «Сыне отечества» такой патриотической поэме моего брата тоже место найдётся.

— Александр, теперь став князем, ты что-то собираешься менять в своей жизни? — вдруг с каким-то умыслом поинтересовался Иван Пущин.

— Не только в своей, — помотал я головой, — Хочу на деле, а не на словах доказать, что якобы беспросветная жизнь русского народа во многом зависит от нас, дворян. Не надо ждать милостей ни сверху, ни от Бога. Можешь — иди и делай! Забыли мы, что дворяне — это не только самые лучшие и образованные люди страны, но и опора России. А Россия — это прежде всего народ!

— Сейчас в столице много обществ, где очень достойные люди тоже обеспокоены судьбой страны, — осторожно заметил Пущин.

— Паренёк недавно вступил в своё первое тайное общество «Священная артель», основанное гвардейскими офицерами в тысяча восемьсот четырнадцатом году, — тут же сдал мне приятеля мой тульпа, появляясь у Пущина за спиной.