— Права всегда уравновешены обязанностями. Если он за нарушение Устава может так жестоко покарать, то и сам в случае нарушения должен отвечать. По всей строгости.

— Я Устава не нарушал… — бурчит капитан.

Майор тяжело вздыхает, поначалу не понимаю, почему. Затем доходит. Капиташка только что себя похоронил, потому майор и огорчается. И чего за такого тупицу переживать? Родственник что ли? Вроде не похожи.

— Сами видите, товарищ майор, — развеиваю его слабую надежду на то, что я не замечу, — он даже вину свою не признаёт и не осознаёт. Не понимаю, зачем он вам? Он в следующий раз и вас в атаку пошлёт под дулом своего пистолетика.

— Ну, и фантазия у тебя, лейтенант… — крутит головой майор.

— А что? Такое же нарушение Устава, попытка отдать приказ тому, кому приказывать права не имеешь.

— Лейтенант, ну будь ты человеком. У меня и так командиров не хватает!

— Человеком? Хорошо, можно рассудить и по-человечески. Капитан решил, что ради медальки на его груди или ордена, пустить в расход чужое подразделение — благое дело. Он своих людей сэкономит, потом отрапортует, что взял станцию с малыми потерями и большими трофеями. А меня мой комдив за это под трибунал отдаст. И правильно сделает. Так что, если по-человечески рассуждать, твой капитан — полная сволочь.

— Лейтенант, пойми! Некого мне на его место ставить!

— Это не так, — чую, что-то не так, но мне есть, что ответить, — тот старшина неплохо командовал. Батальон, наверное, не потянет, но роту запросто. А ротного поопытнее, на место комбата.

Когда ухожу, ловлю взгляд, полный чистейшей ненависти. Врагов бы так ненавидел, козлина…

6 июля, воскресенье, время 20:15

20 км от Вильнюса, почти точно на север.

Лейтенант Никоненко, конечно, спрашивал себя, какого чёрта их из Полоцкой дивизии кинули в зону ответственности 44-го корпуса. Только рассудил, что нет смысла задавать вопросы, на которые никто отвечать не будет. Значит, так надо, а родные диверсанты заняты чем-то ещё.

Он был прав, рассуждая именно так. Одна из рот сейчас находилась у высоты 203. Долго она тут высиживала, наблюдая за обнаруженным аэродромом. Ротного, фамилии которого Никоненко никогда не узнает, уже покинула первая опьяняющая радость. За время наблюдения за системой охраны, которая сразу показалась слишком слабой, и обозреванием его с разных точек стало понятно, что особых поводов для восторгов нет.

Серьёзные награды обещали за обнаружение и уничтожение чужого аэродрома. Награды превратятся в обильный водопад, если удастся захватить аэродром вместе с самолётами. Чужими самолётами.

Аэродром оказался своим. До тридцати ишачков и чаек, по виду целых. И несколько немецких разнородных машин, больших и разных. Ротный пока не разбирался в тонкостях немецкого авиастроения. Познания его ограничивались мессерами и юнкерсами, 87 и 88.

Немцы использовали аэродром для подскока. Машины садились и снова улетали. Какие-то служебные, не боевые. Сейчас там «сидели» три машины, один большой, видимо, транспортный. И два маленьких, чуть больше У-2.

И что с этим счастьем делать? Ответ в сомнительных случаях в армии всегда есть. Не знаешь, что делать, поступай по Уставу. А что говорит Устав? Ответ там элементарный: доложить начальству.

Командир отнял от лица бинокль и соскользнул с дерева. Через несколько минут отделение, сопровождающее радиста, уходило подальше в сторону и под прикрытие холма. Передача радиограммы — не такое простое дело, как кажется.

Конец главы 23.

Глава 24. Вильнюс. Миттельшпиль, переходящий в эндшпиль

В качестве эпиграфа ода пулемёту МГ-42:

6 июля, воскресенье, время 21:30

Минск, штаб Западного фронта.