Но этот освежающий глоток, этот краткий просвет был первым и последним в тот необычно теплый, сырой день. Потому что все остальное время он слышал пулеметные очереди и не испытывал ни любопытства, ни интереса, с чьей стороны ведется стрельба; он смотрел на говорящего Эгета и не понимал, что тот говорит, словно все слова превратились в бессмыслицу вроде ослиных позывных Логана. В какой-то момент, идя за Эгетом по переулку и переходя пустой участок, усыпанный битым камнем, он обнаружил, что Эгет пьян. В болтающейся руке лейтенант держал бутылку «Хеннесси» и напевал на мелодию «Свинг в час ночи»:

Он снова и снова повторял песенку, пока она не стала для Прентиса единственной реальной вещью, единственной путеводной нитью среди поворотов, чередующихся разрушенных домов, бегущих людей, кирпичной пыли и капели с крыш. Однажды перед ним возникло отчетливое, крупным планом, лицо Логана, кричащего на него — явно ругаясь, как тогда, в последнюю ночь на дороге, — но он не мог понять смысл его слов.

Он очнулся, словно от сна, и обнаружил, что стоит у оштукатуренной стены высотой по грудь, по бокам двое незнакомых солдат, а впереди за стеной серое пространство полей и черные деревья; он не представлял, как попал сюда и что здесь делает. В голове еще звучал мотивчик и слова «Крошка, шире ножки», но Эгета и остальных не было ни видно, ни слышно. Путем медленных и путаных умозаключений он пришел к выводу, что находится в каком-то месте оборонительной линии: должно быть, кто-то поставил его сюда с этими солдатами, чтобы он отдохнул, или потому, что дорог был каждый человек. Но сказали ли ему, когда вернуться к обязанности вестового? Или что за ними придут? И где, черт возьми, теперь штаб? Должен же он знать?

Он покосился на своих соседей, которые внимательно вглядывались в горизонт, один жевал резинку. Должен же он их знать? Он тоже стал изо всех сил вглядываться в даль, но приходилось часто моргать, чтобы не плыло в глазах.

И предположил, что, верно, задремал у стены, потому что ему привиделось, как он и все ротное командование сидят в классе — в коричневом и испачканном мелом классе из его детства. Эгет сидит за учительским столом, с которого смахнул все учебники и бумаги на пол, чтобы положить на него каску, карабин и бутылку коньяка. Прентис втиснулся за детскую парту со множеством вырезанных на ней сердец и инициалов, а Металл сидит за партой рядом, водрузив на нее сверку свою нескладную базуку. Логан сидел через проход и что-то бубнил в рацию Ослу-Гобою.

— Прошу класс соблюдать тишину! — заговорил Эгет жеманным, женственным голосом. — Прошу класс соблюдать тишину! Первый урок сегодня… так, посмотрим, секундочку. Правописание. — Он прислонился спиной к белесой классной доске, взял с бортика кусок мела и запустил им в голову Металла. — Все, хватит, Металл! — завопил он. — Останешься после уроков! — И громко захихикал.

Затем Прентис увидел, как двое занавешивают одеялами окно, и начал понимать, что это не сон: эта школа была ротным командным пунктом на эту ночь.

Эгет, казалось, устал изображать учителя. Приложился к бутылке и принялся задумчиво ходить по классу, изучая свою полевую карту, и лишь слегка пошатнулся, когда сел и приступил наконец к делу. Сидя верхом на парте Логана, он трезвым голосом говорил по рации со штабом батальона, потом еще с кем-то, и от монотонного его голоса Прентис уснул и спал, как показалось, несколько часов.

— …Эй, парень!

Открыв глаза, он увидел, что Эгет, все так же сидя на парте Логана, оторвался от рации и окликает его.

— Уилсон едет за скатками. Хочешь поехать с ним? Чтобы он довез тебя до санчасти?

Он попытался ответить, но голос ему не повиновался, он отрицательно помотал головой, и Эгет вернулся к рации.