— Идея отличная, — проговорил Джим. — Но лично я на месте старого Уолтера-младшего не стал бы сейчас покупать никаких Панов или Гусятниц.

И Алиса знала, что, скорее всего, он прав. Был самый подходящий момент решиться и попросить у него взаймы — лучшей возможности не представится, — но, если и существовали слова, чтобы обратиться с такой просьбой, она их не находила. Она могла только сидеть у них, пить их джин, начиная испытывать неприязнь к ним обоим.

В конце концов, как обычно, выручил Джордж — прислал достаточно, чтобы оплатить аренду, отопление и внести символическую сумму за обучение Бобби. Но Джордж предупредил, что это было «абсолютно в последний раз», когда он платит сверх условленного договором о разводе.

— Алиса, я просто не вижу этому конца. Единственное, что могу тебе сейчас посоветовать: лучше уезжай оттуда сама, пока они тебя не выкинули.

— Никто не собирается меня выкидывать, Джордж.

— Это почему же? Ты продолжаешь делать кошмарные долги, и они подают на тебя в суд. Ты знаешь, они это могут. Подать в суд, и тот наложит арест на твои доходы.

— Джордж, ты никогда не верил в меня, но я знаю, что делаю. В следующем году все будет совершенно иначе. Количество учеников обязательно увеличится, это во-первых, а еще у меня сейчас в работе много очень хороших, очень важных скульптур, которые точно смогу выгодно продать. Я знаю, все трудности скоро закончатся.

— Сильно сомневаюсь. Не могут они закончиться.

До конца лета ей удавалось платить за дом, что создало иллюзию какой-то платежеспособности, продолжавшейся до начала учебного года. Позже стало трудней поддерживать эту иллюзию, но она надеялась, что вопрос со школой не встанет ребром до февраля, а февраль казался успокоительно далеким.

Осенью учеников у нее не прибавилось, но ее собственная работа продвигалась настолько успешно, что вселяла огромные надежды: она представляла себе, как устроит весной персональную выставку, которая и поправит ее финансовое положение, и сделает ее знаменитой. Даже в тяжелые дни ее утешала вера: Бог, внушал глубокий голос отца Хаммонда каждое воскресенье, не оставит ее своей заботой.

Энтузиазм Мод иссякал: «Не знаю, дорогая, что еще посоветовать; право, не знаю, что бы я делала на твоем месте», а Джим теперь открыто убеждал ее уехать из Риверсайда. «Это простая арифметика, с которой не поспоришь, Алиса, — говорил он. — Чувствую, я и Мод так или иначе втравили тебя в эти неприятности, и я сожалею, но будет только разумно уехать отсюда, пока твое положение не улучшится». Говоря это, он лишь делал для нее еще затруднительней просьбу о деньгах, и она ненавидела его за это.

Единственным человеком, который, казалось, сочувствовал ей, хотя и издалека, была Эва, и ее письма придавали Алисе силы: «Если уверена в правоте своего дела, не отступайся. Волков бояться — в лес не ходить — такой всегда был твой лозунг и лозунг всех смелых и решительных людей. И помни, пожалуйста, дорогая, что мы с Оуэном готовы предложить тебе посильную помощь. Деньгами, к сожалению, вряд ли, но, если положение будет действительно безвыходным, мы всегда сможем на время приютить тебя и Бобби…»

К декабрю она снова задолжала за дом за три месяца и еще кучу денег поставщику мазута. «Бобби, если позвонят в дверь, не открывай», — говорила она, когда к ним заворачивала машина мистера Гарретта или машина из топливной компании, и они с Бобби затаивались, как воры, пока машина не уезжала.