Деревня банту-кикуйю приютилась на северо-восточном склоне горы Кения, довольно пологом в нижней своей части и заросшем лесом. Чуть выше островерхих хижин лес был расчищен, и без всякого порядка или хотя бы намека на пространственное решение были нарезаны клочки земли. Вдоль дороги росли большие оранжевые тыквы. Йорген рассказал, что из таких тыкв африканцы делают сосуды для хранения различных масел, молока или медовых хмельных напитков. Такой сосуд, иногда украшенный орнаментом или оплетенный бечевой, смотрится довольно колоритно и называется калабашем. Ниже дороги вся долина была расчерчена чайными или арахисовыми плантациями, среди которых возвышались неприступными островками редкие, но явно соревнующиеся друг с другом в роскоши дома местных фермеров. По пути им попадались улыбающиеся чернокожие — как объяснил Йорген, многие местные кикуйю-земледельцы ведут не только свое скромное хозяйство, но и подрабатывают, батрача на богатых фермах. На головах или за спиной они несли большие плетеные корзины, и их наряд был явно промышленного происхождения. Профессор Ким подумал, что Центральная Кения все же слишком цивилизованная страна, если при въезде в деревню чернокожих, на большой площади, имелись дома европейской постройки — как выяснилось, полицейское управление и миссионерская школа, а также пыльный, уставший от собственной ветхости щит с рекламой кока-колы. Йорген все это называл Британским Львом. И Профессор Ким вряд ли бы поверил, скажи ему кто, что уже через несколько часов экзотики будет больше чем достаточно.

Тот, кого Йорген назвал мгангой, имел имя Ольчемьири и сейчас был очень занят. Он колдовал над кусочками шлака за большим бунгало кузнеца, являющегося заодно местным старейшиной. Йорген обменялся крепкими рукопожатиями с полицейским сержантом, олицетворяющим здесь центральную власть и носящим звучное имя Соломон. При этом сержант вполне сносно говорил по-английски и не смог ничего поделать со своими широко округлившимися глазами и чуть было не отвисшей челюстью, когда ему представили Профессора Кима.

Потом он что-то вспомнил и, радостно хлопнув себя по бедру, сказал: «Горбачев…» — и, видимо, не совсем осознанно повторил жест из какого-то кинофильма. Жест был таким: сложенными в кружок большим и указательным пальцами он пощелкал себя по горлу.

— Да, Соломон, верно, — ухмыльнулся Йорген, — это Горбачев. Видишь, как помолодел?! Горбачев, водка, перестройка…

— Перестройка! — подхватил Соломон.

И они все рассмеялись.

Больше чем через пять лет, когда слово «перестройка» и ощущение близости перемен уже давно забудутся, оставив после себя лишь сломанные стены и пресный вкус несбывшихся надежд.

Профессор Ким вспомнит этот день. Когда один из офисов корпорации «Норе» будет сжирать огонь, а мальчик Егор будет бежать через морозную Москву, преследуемый грозным дыханием погони, когда в воздухе оживет вой Короля — собаки, потерявшей самое близкое существо на свете, Профессор Ким будет стоять у окна причудливого кабинета, ожидая Дору и двух своих лучших друзей. И перед тем как принять очень важные решения, он почему-то вспомнит удивленного чернокожего сержанта, щелкающего себя по горлу российским жестом и произносящего так и не ставшее заклинанием слово «перестройка».

Мганга Ольчемьири был сухоньким и бодрым старикашкой, в выцветшей рубахе без пуговиц, зеленых хлопковых шортах и плетеных сандалиях, завязываемых тесемками на икрах. На голову он водрузил меховую шапку из шкуры принесенного в жертву духам огня и духам железа козленка. Домна местного кузнеца и старейшины Аумбы представляла собой яму полуметровой глубины, обмазанную глиной.