— Вид у тебя усталый.

Лео не ответил. Он лишь смотрел, как я стою у плиты, жарю свинину и варю бобы.

— Голодный?

— А что, есть еда?

— Ну конечно, есть.

Генри задерживался, и мы решили не дожидаться его к ужину. К свинине мы достали бутылку водки и несколько бутылок рождественского пива. Лео опрокинул две рюмки на голодный желудок и в абсолютном молчании. Мне не хотелось устраивать допрос, так что я тоже молчал.

— Как ты, скажи честно? — спросил он наконец назойливым, занудным тоном, которым говорят очень пьяные люди.

— Что ты имеешь в виду?

— Как вы здесь, ты и Генри? Как ты его терпишь?

— Прекрасно терплю. А что?

Лео медленно жевал, фыркая и качая головой, как будто речь шла о чем-то фундаментальном, чего я не понимал.

— Что ты хочешь сказать?

— Я тебя не знаю, — сказал Лео. — Не знаю, как ты устроен. Мы же с тобой ни разу не говорили.

— Тебя дома никогда нет. Так что неудивительно…

— Ты меня боишься, потому что я был в психушке…

— Не боюсь я тебя, я всегда это говорил.

Лео что-то пробормотал, глядя в тарелку, и налил еще пару рюмок.

— Что-то у вас здесь не так, не замечаешь? — сказал Лео. — Ты только и делаешь, что оправдываешься, так?

— С чего бы я вдруг стал оправдываться?

— Откуда мне знать — оправдываешься, и все.

— Ну и что, разве я виноват?! — воскликнул я. — Ты приходишь, поднимаешь шум — шуми на здоровье, но сам-то хоть что-нибудь делай! Мы несколько дней занимались уборкой, чтобы здесь хоть как-то можно было жить. И нам нужна была твоя помощь.

— Тогда выпьем, — преувеличенно любезно произнес Лео.

Мы опрокинули по стопке, я запил пивом. Лео же смаковал вкус водки.

— Ты не думай, что я нарочно все порчу, — просто мне этот ваш порядок поперек горла, понимаешь, — сказал он. — Генри вечно старается быть порядочным, хорошим, и ты стараешься. Мне это не нравится.

— Что значит — порядочным?

— Ты тут сидишь на жопе, как бройлер, и строчишь. Выйди на улицу! Иди, оглядись по сторонам. Посмотри на людей в городе, посмотри на их лица — увидишь, что скоро произойдет!

Лео закурил, уронил спичку в масло, достал и подчистил сажу ножом. Я не нашел ответа.

— Неужели вы не видите, что происходит? — повторил он. — Что они творят? В газетах пишут об эвтаназии: состарился — прощайся с жизнью, только бумажку подпиши. Что это такое, а?

— Успокойся, Лео. Не надо кричать.

— А я спокоен. Это ты меня боишься, потому что я был в психушке.

— Да не боюсь я тебя!

— Ладно, прости. Я не хотел портить тебе настроение.

— Ты и не испортил, — отозвался я. — Главное, не будь таким агрессивным. Как будто тебя в чем-то обвиняют.

Лео снова фыркнул, вероятно, изображая высокомерие.

— Пойду, — сказал он. — Я вам только мешаю.

— Вовсе не мешаешь. Приляг лучше и поспи.

Лео то ли фыркнул, то ли хмыкнул, то ли просто издал какой-то звук, встал из-за стола и вышел. Я окликнул его, но он не отозвался. Его презрение сильно задело меня.

После ужина и ссоры с Лео я отправился в библиотеку, чтобы поработать пару часов, пока не настала пора смотреть рождественские передачи. Довольно долго мое внимание было сосредоточено на том, как Калле Монтанус, деревенский отпрыск Улле, лежал на диване в кухне дома, подлежащего сносу, в квартале Йернет, у Эрстагатан.