Огонь занялся, и я присел на корточки, глядя на языки пламени, отогревая застывшие пальцы и время от времени подбрасывая в печь старые рейки. Я окончательно проснулся: на холоде спишь крепко, — и подошел к заиндевевшему окну, чтобы проверить, не бодрствует ли кто-нибудь из соседей напротив. Но повсюду было темно, будто при светомаскировке.

Мной овладели странные ночные мысли о братьях Морган, я стал беспокоиться об их судьбе. В этом доме что-то было не так, и попытки Генри придать происходящему пристойный вид казались мне все более жалкими. Конспиратор из него был плохой. Может быть, себе он и мог создать приличный имидж, но вот Лео не давался.

Было так отчаянно темно и мрачно, словно в стране царили кризис и депрессия, будто все системы разом вышли из строя, и мы, несчастные граждане, были брошены на произвол судьбы, предоставлены самим себе и своей изобретательности. Чтобы среди ночи выбраться из постели, растопить печь и поддерживать в ней огонь, требовались инициатива, самообладание и строгая дисциплина. Я никогда не верил в сильных мужчин, но если не поддерживать огонь, то никто и ничто не выживет. Холод гонит человека к огню, и только тот, кто сидел и смотрел ночью в огонь, что-то знает о жизни.

Можно ходить, до судорог разинув рот, по бульварам, эспланадам и проспектам цивилизованного мира и восхищаться архитектурными достижениями человечества. Технология давно пересекла границы разумного: все, что поражает воображение, относится к периоду от пирамид Хеопса, выстроенных около 2900 года до нашей эры, до полета на Луну в 1969 году нашей эры. На протяжение пяти тысяч лет человечество, разинув рот, наблюдало за собственными достижениями, но после полета на Луну действие переместилось в новую плоскость, в плоскость непостижимого. Впрочем, в жизни столько всего, что мне не хотелось бы постигать. Для простоты я решил называть это злом.

Я сидел на корточках, грелся у огня и думал — не о примитивизме происходящего; я вдруг осознал хрупкость человеческого существования. Каждый момент жизни чему-то учит, но проснуться в старой кровати Геринга от самого настоящего сурового холода — это стало для меня особым уроком. Дрожал я не только от холода, но и от страха.

Наступила пора есть семлы: народ был одержим семлами, и потребление возросло до нескольких штук в день. Генри отправлялся в паломничество по отдаленным районам города и легендарным булочным, в которых продавалась известная на весь мир миндальная масса, и даже тщедушный Лео порой мог с аппетитом съесть «хетвег» и запить теплым молоком, не прекращая братских дискуссий о таких фундаментальных вещах, как значение семлы. По его словам, сдобная булочка, из которой вынули мякиш, была самым хитрым кондитерским изделием в мире, так как изначально предназначалась только для сокрытия небогоугодного лакомства, а сливки, которые теперь так нескромно и почти горделиво возвышаются над семлой, демонстрируют меру секуляризации современного общества.

Но довольно кулинарной схоластики! Наступил масленый вторник. Генри вернулся из очередной экспедиции поздно, он был пьян и жаловался на ревматизм: такими пальцами невозможно играть на рояле. Было так холодно, что ему пришлось выпить — суставы немилосердно ныли. Сам послушай, говорил он, заставляя меня прижаться ухом к его плечу. Плечо молчало, как камень, я ничего не слышал. Но дело, вероятно, было исключительно в начинающемся у меня воспалении среднего уха.

Как бы то ни было, Генри принес домой коробку с семлами, и то, что он донес и себя, и булочки в целости и сохранности от самого Эстермальма, было настоящим чудом. Во всем городе пешеходы сосредоточенно и серьезно скользили по слякоти, держа в руках пакеты или целые коробки с семлами.