Я, разумеется, бросился в благоухающие курениями комнаты Лео, радостно размахивая журналом, чтобы взбодрить поэта. Его ценят и помнят, он востребован, и если он разберет свои наброски к «Аутопсии», сделанные в черной рабочей тетради, то я займусь практической стороной процесса. Любое издательство с радостью опубликует его стихи.

— Есть сигарета? — лениво спросил Лео.

— Не стоит курить в постели, — заботливо отозвался я.

Лео больше не интересовали литературные дебаты. Пробежав глазами хвалебные строки, он зевнул и бросил журнал на пол, затем встал и натянул халат. Мы выбрались в гостиную, чтобы выкурить по сигарете и посмотреть на всеобъемлющую серость за окном. Мы закурили. Лео дрожал от холода. Я был совсем сбит с толку.

— Какого черта ты живешь в этом дурдоме? — спросил он.

— Я, наверное, сам дурак.

— Слушай… — сказал Лео. — Ты станешь дураком, если не будешь осторожен.

Он вперил меня свой темный, долгий, тягучий взгляд, который любого мог лишить уверенности.

— Берегись, парень, — повторил он, хлопая меня по плечу. — У тебя большое будущее, надо быть осторожнее. Ты столько всего не знаешь…

— Я столько всего не хочу знать.

— Но этого не избежать.

— Как это? Чего мне не избежать?

Лео затянулся и выпустил дым через ноздри.

— Не знаю, — туманно ответил он. — Может быть, безумия. Оно захватывает все вокруг.

— Буду стараться защититься.

— Не получится, оно проникает даже сквозь бетон.

— У меня остались мечты, — сказал я. — Я вижу просветы, а скоро наступит весна и принесет с собой много всякого добра.

Лео фыркнул, но не совсем снисходительно.

— Что за просветы?

— Сопротивление, — ответил я. — Несогласные граждане, которые отказываются принимать зло, панки, которые защищают курдов, ребята, которые гоняют наци в буржуйских школах на Эстермальме, группы активистов… Это уже что-то!

Лео долго смотрел на персидский ковер с вытертой дорожкой между столов и кресел до самого шахматного столика.

— М-м, — Лео кивнул. — Это уже что-то. Но ты столько всего не видишь. Ты видишь только то, что хочешь видеть.

— А что ты хочешь видеть?

— Всегда легче давать отрицательные определения. Мне не нужны утопии, чтобы выжить. Я могу позволить себе пессимизм.

— Не верю. Я считаю, что утопии неискоренимы.

— Ты наслушался Генри. Он сам одна сплошная наивная утопия.

— Он беззлобный…

— Зря ты так думаешь. Ты даже не представляешь, какой ложью, какими мифами он себя окружает.

— Я и знать не хочу. Мне всегда нравились мифоманы.

— Однажды узнаешь, — сказал Лео. — Лучше быть наготове.

Вскоре нашу большую сумрачную квартиру наполнили пасхальные запахи: срезанных веток, нарциссов, жаркого из барашка с чесноком и тимьяном. Страдая от холода даже в кофтах «Хиггинс», мы пережили Страстную пятницу. Мы страдали вместе с Христом, страдали с Лео. Мы посмотрели все фильмы о распятии, которые шли по телевизору, а самым мрачным из пасхальных вечеров — передачу о коллеге Генри Аллане Петтерсоне.

— Черт, несладко пришлось Аллану, — сказал Генри.

— Ты с ним знаком? — спросил я.

— Ну, знаком — не знаком… Никто не знаком с Алланом. Но я бывал у него пару раз. Показывал ему пару своих вещиц.