Мы ели горячих омаров с маслом и поджаренным хлебом. Ели тихо и благоговейно, ибо горячий омар, правильно приготовленный, — одна из самых вкусных вещей, которые только может предложить наша планета. После ужина мы перебрались в гостиную, чтобы выпить кофе, блаженствуя перед камином. У нас в планах был выход в город — последнее время мы и вправду жили скромно и скучно, — но от деликатесов нас совсем разморило, а итальянское вино вовсе не даровало итальянский темперамент.

Генри поставил пластинку со старым джазом, и бодрости это не прибавило. Более, чем когда-либо в жизни, я хотел послушать старый рок — любую пластинку, лишь бы ритм и энергия поставили меня на ноги. Но все мои пластинки украли, а для Генри поп и рок просто не существовали. Может быть, только как фон в баре, но не более того. Я уже больше месяца жил в его квартире и начал скучать по своей музыке. Генри утверждал, что я прохожу курс детоксикации. Он собирался научить меня слушать настоящую музыку.

Он даже предложил мне написать вместе песню. О двух джентльменах — этакую театральную песенку с запоминающимся припевом, идеальный шлягер.

Такой припев в стиле Карла Герхарда сочинил Генри, который вовсе не чурался подобного творчества, хотя серьезные композиторы называют это своего рода проституцией. Но в отношении истинного искусства Генри — и это он любил повторять — не признавал компромиссов. Он не простил бы себе ни единого фальшивого такта.

Однако тем вечером песенке «Джентльмены» не было суждено родиться. И вели мы себя вовсе не по-джентльменски. Сдержанные звуки саксофона заземляли наши импульсы, словно вдавливая в удобные кресла. На улице шел дождь, и от желания покутить не осталось и следа.

— У меня совсем нет ощущения праздника, — зевнул я.

— Me to, — лениво отозвался Генри неправильной английской фразой. — Наверное, мы слишком быстро ели. Омара надо есть медленно. К тому же нужно было пригласить женщин, тогда бы мы взяли себя в руки.

— У меня нет ни одной на примете, — уныло констатировал я.

— Me to, — все так же некорректно согласился Генри. — Порой жизнь чудовищно скучна.

Как два здоровых и прилежных боксера умудрились так быстро сдуться после омаров и нескольких бутылок сухого белого итальянского вина, осталось загадкой. Сказать, что мы перетрудились, было бы огромным преувеличением.

Для хранения тайн требуются определенные технические навыки — может быть, даже особый талант. У Генри Моргана не было ни того, ни другого. Как-то раз в конце октября он посвятил меня в свою Тайну, которая объясняла многое в его жизни.

У Генри не было работы, он был артистом — в точности как Улле Монтанус, — и время от времени оставался без гроша в кармане. Но он всегда держался на плаву. Так было всегда, с тех самых пор, как он вернулся домой из континентальной Европы. У Генри было небольшое наследство — точнее, его доля, находящаяся под контролем юридической фирмы и высылаемая ему раз в месяц. Иногда он продавал какую-нибудь драгоценную нечитаемую книгу из дедовской библиотеки или подрабатывал в городе или в порту. Всякий раз он находил выход из положения.

Но он удивительным образом оставался все тем же энергичным и предприимчивым мужчиной в самом расцвете сил и носился по дому в грязном рабочем комбинезоне, вовсе не производя впечатления чувствительного пианиста, который мечтал в один прекрасный день поразить мир своим искусством.

Генри планировал арендовать театр «Сёдра», чтобы однажды вечером исполнить большое фортепианное произведение «Европа. Обломки воспоминаний», над которым он работал последние пятнадцать лет.