Но уже на второй неделе я снизил темпы. Все больше «маньяна»:«маньяна» здесь, «маньяна» там. Всему свое время, а в душной полуденной жаре постригальщику травы, пролетарию гольф-клуба, нужна сиеста. Меня не в чем было упрекнуть. Никто и не упрекал, ибо я делал свою работу — и делал ее хорошо.

Иногда вечерами шел дождь — прекрасный, умиротворяющий, освободительный дождь, который дарил мне ощущение красоты и гармонии. Разумеется, дождь был словно бальзам для моей драгоценной травы, но, кроме того, дождливыми вечерами местный пейзаж приобретал особо лиричный оттенок. В саду между клубом и бунгало воцарялась колониальная атмосфера, как в британском сельском клубе в какой-нибудь азиатской провинции. Вдоль дорожки были высажены розы, жасмин и сирень. Сразу после дождика я мог часами сидеть на скамейке у этой дорожки с чашкой чая «Ориентал Ивнинг» и сигаретой «Кэмел» без фильтра и дышал этой возвышенной, изысканной атмосферой.

Это была идиллия, а идиллия — всегда застой. Я размышлял, как можно обозначить противоположность этого состояния, и не мог придумать иных антонимов для «идиллии», кроме «войны», «физического насилия» и «горя». Я достиг определенной степени самосознания и понял, что я сам — как физический организм — невероятно консервативен. В детстве я отказывался мыться, пока мне не заявляли, что бородавки на руках появляются от грязи. Это, разумеется, оказалось неправдой: я стал мыть и оттирать руки от грязи по пятьдесят раз в день, после чего меня направили в больницу, где произвели очень болезненную операцию по удалению бородавок. Умываться холодной водой по утрам мне и по сей день не нравится. Бреюсь я только вечером. Почти все детство и отрочество меня укачивало в автомобиле. Вообще я терпеть не могу путешествовать, а к самолетам даже не приближаюсь. Мое тело чудовищно консервативно, малейшее изменение оно воспринимает как насилие. Более всего мне хотелось бы жить в термитнике, где температура не меняется круглый год. Я не переношу резких колебаний уровня освещенности и громкости. В кино меня нередко тошнит, я избегаю общества людей с пронзительным голосом и дурным запахом. Весь мой организм, так сказать, располагает к идиллии, но как только я наконец-то оказываюсь в идиллическом гамаке или сиреневой беседке, у меня начинаются нервный тик и спазмы, которые прогоняют меня из долгожданного убежища. В то же время я знаю очень беспокойных и неприкаянных людей, которые только и делают, что сидят в таких беседках между сиренью и черемухой, вдыхая запах идиллии, состоящий из сладкого аромата цветов и свежесваренного кофе.

Вот и в тот раз меня охватило беспокойство; я не мог больше сидеть на скамейке с книгой. Я встал и отправился в бар к Роксу. Он умел смешивать «Сингапурский Слинг», который превращал все тревоги в незначительные мелочи, так что на этот вечер с рвением и амбициями было покончено.