— А что разве не жался с ней?

Он не думал молчать, подмигивал товарищам, которые с недоверием и любопытством уставились на меня.

— Да… Но ничего особенного…

— А разве не купались голыми днем в Мельничной запруде?

— Нет, не купались, только…

— Но ты же увидел ее одно место, самое интересное? Он наслаждался своей превосходством и моим унижением.

— Да… но…

— Гулящая! — взревел Кристоффер, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони.

— И еще говоришь, что ты не прилип к ней? Ха-ха!

Другие тоже засмеялись, пьяные, исполненные ожидания. Йо ликовал. Его пронзительный взгляд испепелял меня, в нем читались месть и зависть. Теперь он мог делать со мной что хотел. Мало-мальская ложь, доверенная ему, незначительное преувеличение обратились теперь против меня. Мальчишеский инстинкт не обманул его. Он причинил мне боль. Он понимал, что время расплаты наступило. И наслаждался. Закружилась голова, тошнота подкатила к горлу, пересохло во рту…

— А он еще и не танцевал с ней! А сказал что будет! — Йо ликовал. Под влиянием сладковатого шнапса Кристоффера? Он-то, который учился танцевать венский вальс в амбаре, он-то, который обливался потом! Другие одобрительно кивали головами, посмеивались. Боже мой, чего я жду? Я, к которому Катрине благоволила… Катрине, девушка моей мечты… Ведь любой посчитал бы за честь назвать ее своей…

Мне стало так не по себе, что я воспринял эту хихикающую провокацию парней, как спасение, как выход из сложившейся, невыносимой для меня ситуации. Что может быть еще хуже? Стоять вот так на одном месте и подвергаться нападкам этих крестьянских дурней?

— Если хотите, могу и покружиться с ней… — лихо заявил я.

У Йо сразу поубавилось самонадеянности и превосходства. Но другие продолжали сидеть, оперевшись локтями о колени и выражая полное недоверие. Однако какое мне дело до этих смутьянов? Голова, словно ватой набита, полное безразличие. И я решился. Повернулся и пошел — может, не совсем твердым шагом, несколько неустойчиво, как мне казалось, но я был очень доволен этим — к танцевальной площадке. Мне казалось, что они последовали за мной, но, конечно, на расстоянии.

Народу собралось видимо-невидимо. Продвигаться вперед было делом нелегким. Приходилось постоянно маневрировать меж празднично одетыми людьми, которые почему-то стояли группами… музыка, танец, зажженные недавно прожектора. Катрине не видно. Там, где она раньше стояла в окружении своих бравых кавалеров, теперь кучками теснились незнакомые люди, не протолкнуться. Оркестр играл фокстрот, и я споткнулся о край доски ярко освещенного танцевального пола. Нет, ее не видно. Прошел до самого забора. Может, она танцует? Я толкал, меня толкали, но я настырно двигался вперед, безжалостно расталкивая всех; оттолкнул в сторону кого-то, пробормотал извинение, но глаз от танцевальной площадки и танцующих не отрывал. От выпитого давило в голове, какая-то дымка перед глазами, но концентрация внимания необыкновенная: только вперед, вперед… снова натолкнулся на кого-то, на этот раз — девчонка, прохрипел стыдливо извинения и хотел дальше…

— Петер!

Это была Герда. Герда, на которую я случайно налетел. Подруг поблизости не было. Можно считать, что спасен.

— Петер, ты выпил!

— Заметно? — В голосе слышались и гордость, и облегчение, и я рассмеялся, сам не зная почему.

— Заметно? Еще бы! У тебя лицо совсем белое, а идешь как настоящий пьяница!

— Ах, ах… — Я глупо ухмыльнулся. Подумать только, все видят, что я выпил. Это же великолепно!

— Послушай, давай потанцуем?

— Но ты сможешь? Двигаться?

Она, должно быть, засмеялась, во всяком случае, улыбнулась, а я стоял и старался не выказать безудержную бесшабашную веселость, вдруг охватившую меня.