— Ты знаешь что он сказал?

— Кто он?

— Да этот тип на почте, он довольно милый. Когда я сказала, что, собственно говоря, работаю в той же системе, он смерил меня взглядом и заявил: «Такие, как ты, не служат в банках или почтовых ведомствах. Такие, как ты, бывают кинозвездами, фотомоделями или похитительницами бриллиантов». Он, правда, все же выдал мне деньги. Она рассмеялась, очень довольная собой. — Сказать такое. Ну и чудило этот толстяк.

— Ну, что ж, сохрани с ним контакт, — произнес Томми задумчиво. — Возможно, он нам еще пригодится.

— Каким это образом? — спросила она.

— Ладно, давай поедем в отель. Здесь мне все осточертело.

Когда они шли, публика с интересом провожала взглядами его лицо в ссадинах и ее ярко-светлые, в кудряшках, волосы.

КЛУБ «СУН ТАН»

22.

Был субботний полдень, десять минут третьего, именно в это время почтмейстер Отто Хагебекк погрузился в свое любимое, да, собственно говоря, единственное, кресло, которое ему досталось после развода, держа в руках первую высокую бутылку пива, на губах его играла улыбка: он находился в предвкушении уик-энда — полная свобода до понедельника, холодильник заполнен прекрасными высокими бутылками с пивом, а вечером в отеле «Вик» ожидаются танцы, если, правда, он решится туда пойти, когда подойдет время. Кроме того, его грело воспоминание — сегодня в его жизни произошло событие. Не так уж плохо для такой дыры, как Странд, хотя бы и во время курортного сезона.

Как обычно, в течение восьми минут он успел запереть на замок железную решетку, входную дверь, опустить жалюзи, бросив прощальный взгляд на вывеску «Сильвстога. Мойка автомашин», взять коробочку с деньгами, марки, аккредитивы, денежные уведомления, ценные письма, сложить все это в сейф, запереть его и повернуть ручку в дверце, оглядеть напоследок помещение, надеть чехол на микрокалькулятор (если оказывалось, что он не сделал этого раньше), проверить стопки писем, которые должны быть отправлены в воскресенье, подготовить мешки для отправки почты, если Эдвардсен забыл это сделать (он всегда проверял это сам), подвинуть на место стул… Это была его обычная работа: каждый день он с безупречной точностью проделывал одно и то же, причем делал все это так, как будто от этого зависела сама его жизнь, и, наверное, в этом был свой резон, и «Ему» нравилась подобная тщательность в завершении рабочего дня. Это успокаивало нервы. Это придавало смысл его существованию. Ведь надо же было ему иметь хоть какую-то стабильность, на что-то опереться в жизни с тех пор, как Соня уехала от него. Здесь полностью распоряжался он. Здесь все было под его началом. Здесь он был полностью независим и абсолютно незаменим.

И все же, иногда, будучи в хорошем настроении, он чувствовал легкое презрение к той части своего «я», которая питала подобное пристрастие к порядку. В сущности, ведь он не был таким. В глубине души он был импульсивным, нерасчетливым фантазером, искателем приключений! Да, именно таким он стал ощущать себя после того, как остался один. Впрочем, нельзя сказать, что она совсем оставила его, раз в две недели она педантично являлась, чтобы «побеседовать», ведь они не должны были терять контакта. Пока они просто разъехались, каждый в это время должен был все спокойно обдумать, осознать ситуацию и свое отношение к ней, а потом, возможно, они снова смогут поладить и снова соединиться по истечении года. Такова была идея. Ее идея.

После двух высоких бутылок пива он обычно начинал осознавать, что не любит свою работу почтмейстера. Тогда его отношение к смертельно скучному ритуалу закрывания конторы напоминало ощущение волка, вынужденного скрываться в овечьей шкуре.