Оба, и Ван и Эшли, оглядели тщательно спроецированное голоменю.

— Я буду фирменного перепела с домашним салатом.

— То же самое, и еще тарелочку фруктов, — добавил Ван.

Эшли поглядел на него.

— Чем, собственно, ты не угодил РКС настолько, что они с почестями препроводили тебя в отставку, едва нашли повод?

— Повреждения были настоящими. И еще какими.

— Значит, повод был настоящий. И еще какой. — Слова Эшли переполняла ирония.

— Думаю, от меня всегда хотели избавиться, но когда мне объявили благодарность и когда в Комиссии замяли то дело с «Регнери»… никак было не найти причину, над которой никто не смеялся бы. До этой заварушки в Вальборге. Тут-то начальство смогло списать меня по медицинским показаниям, а, учитывая, что меня наградили и повысили, кто может кричать, что со мной обошлись непорядочно?

— Разумно. Пока не придерешься. Ты хочешь об этом поговорить?

— Не так уж много есть что сказать. Я искал место пилота…

— Ты его не получишь. У РКС контракты с большинством предприятий. У тех, кто с РКС не связан, есть важные клиенты или партнеры, опять же, зависящие от РКС.

— Что ты слышал?

— Ничего. — Новостийщик еще раз глотнул своего портера. — В этом-то и загвоздка. Когда видишь, как явно что-то происходит и никто ничего не знает, когда чего-то не слышишь и не можешь понять почему, это верный знак, что дело худо.

— Ты не можешь мне сказать, что здесь действительно происходит? — спросил Ван.

— Помимо возрождения Воскресших Во Христе? Или строительства нового Храма Сообщества Внявших Откровению?

— Они что, построили храм здесь, в Бенноне?

— Неподалеку от Беннона, на юго-западе. На холме, откуда он виден на четыре щелчка. И к ним приходит народ. Полагаю, время такое. Всем нужна определенность, а старые верования ее обеспечивают. Бог устанавливает единственно верные правила. Мужчины заправляют, а женщины повинуются. Брак лишь между мужчиной и женщиной…

Ван содрогнулся. Эшли рассмеялся, и в его смехе прозвучала глубокая ирония.

— Видишь ли, все такое же, каким и было, разве что чуть больше такое же. Думаю, потому-то ты и улетел. — Он помолчал. — А хуже всего то, что здесь лучше, чем на Таре или в большинстве систем Тары. У нас еще есть кое-какие местные преимущества. Конечно, это относит нас в конец списка тех, кому оказывает любую поддержку парламент Тары.

Ван потягивал свой светлый эль. Вкус был так себе, но Ван понимал, что дело не в эле.

— То была одна из причин. К тому же я недостаточно логичен, чтобы идти в адвокаты, и недостаточно даровит, чтобы петь или заниматься художествами, а также недостаточно тактичен для бизнеса или чего другого. Я не подхожу для компаний. Не так уж много и остается.

— И все же ты вернулся.

— Здесь моя родня.

Эшли молча поглядел на него. Наконец Ван пожал плечами.

— Полагаю, мне надо было посмотреть, изменилось ли что-то дома.

— И как оно?

— Я больше ценю своих отцов и прочих родных, но не уверен, что переменилось хоть что-то еще.

— Мне всегда нравились твои отцы. И до сих пор нравятся. Слышал, твоего папу Альмавиву в БОПовской постановке «Цезаря». В прошлом году он опять пел Даланда в «Летучем Голландце». Он был невероятен. И чем-то напомнил мне тебя.

— Потому что я всегда возвращаюсь на корабль? Потому что за трижды по семь лет я не нашел достойную женщину? — Ван покачал головой. — Не знаю.