Последовал список известных клиентов.

Ван снова прочел и его. Вероятно, дело кончится тем, что он свяжется с ИИС, но сперва с помощью своих отцов проверит, не упустил ли чего. Ван подумал, не попытаться ли затеять обед, затем покачал головой. Вместо этого он облачился в старый костюм и вышел пропалывать садик, затем обрезал лимонное деревце и собрал остро-ароматные лимоны, упавшие и начавшие гнить.

Ко времени, когда он закончил и привел себя в порядок, вернулся папа Альмавива и уже упоенно возился на кухне. Ван проскользнул туда и вызвался помогать. Прежде чем Альмавива поставил на стол цыплячью искалантию, прибыл Кикеро и, усевшись на табурет, стал наблюдать, заметив:

— Хорошо иметь сына, который знает свое место, когда возвращается домой, даже если он командор… Такой опрятный. Ты должен это за ним признать, Альмавива. Мог бы стать большим адвокатом…

Ван рассмеялся и отпарировал:

— А ты мог бы стать большим критиком.

— Разве что он путает высоту звука и тембр, равно как и все прочее, — заметил Альмавива.

В конце концов, все сели за еду.

Проглотив последний кусок цыпленка, Ван бросил взгляд в сторону буфета с лежащими там распечатками. Папа Кикеро поднял стакан с водой.

— У тебя нынче что-то на уме. Что именно?

— Кое-что есть. — Ван встал и взял с буфета свои распечатки. Вручил каждому по одной. — Хотелось бы узнать ваше мнение. У меня есть мысль, но надо проверить, не упустил ли я чего.

Кикеро быстро прочел врученную ему бумагу, затем перечитал. На третий раз он взял стило и кое-что пометил. Альмавива читал медленнее и только один раз. Ван ждал.

— Как я понял, они сделали тебе предложение, — начал Кикеро.

— Старшего директора и главного пилота на новом межзвездном корабле.

У адвоката поднялись брови.

— Ты сейчас куда осторожней, чем когда поступал в РКС. Тогда ты сказал нам, уже сделав это. — Он поднял лист. — Они кажутся вполне порядочными людьми. Почему ты так озабочен? Или это просто дипломатия, и ты хочешь нам все показать, прежде чем что-то сделаешь?

— Он на несколько лет старше и научился осторожности, — предположил Альмавива. — Это не всегда хорошо. Иногда лучше всего просто взять от жизни хороший кус.

— О, да, — вмешался Кикеро. — Хороший кус. Дивная, знаешь ли, метафора. Разве что… в этом больше правды, чем хотелось бы Альмавиве. Проблема в том, что людям присущ аппетит, а орудия, которыми мы можем его утолить, все негодные. Обжора может насытиться, но лишь на миг, а воздержание уменьшает потребление, но не аппетит. Одно из орудий, чаще прочих применяемое, логика. Но великий порок логики в том, что она кажется весьма разумной, даже когда неверна, и таким образом, если только не применять ее с умом, логика становится госпожой, а индивид рабом.

— Не могу поверить, чтобы ты, адвокат, такое говорил, — заметил Ван.

— Когда мой сын, герой и командор, спрашивает моего мнения, всякая логика оказывается всмятку, — рассмеялся Кикеро. — Кроме того, есть времена, когда слишком много логики себе же в убыток. Альмавива всегда приводит меня в чувство, если я чересчур увлекаюсь логикой.

— Теперь это не так уж часто случается, — добавил певец. — Сперва… ладно, я бы предпочел спеть любую безумную арию для сопрано, точно контртенор, лишь бы не спорить. Тогда он рассмеется, и тема исчерпана. Все хорошо удается, когда можешь сочетать чувства и логику.

— А если они в разладе? — сухо спросил Ван. — Можно спеть и все ясно обосновать?

Кикеро пожал плечами.