Никуда от него не деться. Ни при свете дня, ни среди ночи.

Они продвигались все дальше на север, углубляясь в Северо-Шотландское нагорье и поднимаясь все выше и выше. Лес вокруг поредел и сменился скудными зарослями кустарника да редкими искривленными сосенками. Вереск еще не зацвел и выглядел черным на светлом фоне холмов.

Меж огромных валунов журчал ручеек. Здесь он решил остановиться, чтобы напоить Счастливчика. Он поставил ее на землю, а усталый конь подошел к ручью и жадно начал пить воду.

Она посмотрела на него напряженным взглядом и первая нарушила молчание:

— Еще не поздно освободить меня.

Он медленно повернулся к ней. Она ожидала шквала возмущения, но он молчал. И молчание показалось ей зловещим.

Она пообещала себе, что не станет ни просить его, ни умолять, но слишком велико было искушение. Преодолев страх, она взглянула ему в лицо и, облизав пересохшие губы, повторила:

— Отпусти меня. А другим — Игану и Финну — ты мог бы сказать, что я сбежала. Что не успел ты отвернуться, как я удрала…

— Нет. Это было бы ложью. Как можешь ты, женщина, посвятившая себя служению Богу, просить меня солгать?

Он самым бессовестным образом насмехался над ней.

— Я не посвятила себя служению Богу. К тому же я и сама лгала, — с горечью призналась она. — А еще я держала кинжал у твоего горла и подумывала о том, чтобы убить тебя.

Напоминание об этом ему, как видно, не понравилось. Она заметила, как он сжал зубы.

— Я надеюсь все же, что Господь простит меня, потому что после этого я спасла тебе жизнь, Камерон Маккей. — Она гордо вздернула подбородок. — Ты обязан мне жизнью.

Он впился в нее взглядом.

— Вот как? Да я и сам справился бы с ними. Тебе не было никакой необходимости так глупо рисковать. А если уж говорить о том, кто кому обязан, то я тоже спас тебе жизнь. И не один раз, а дважды. Или ты об этом забыла? «Не дай мне умереть», — процитировал он ее слова.

Мередит поморщилась, когда он напомнил об этом. Ей не хотелось быть чем-нибудь ему обязанной, тем не менее она была обязана ему жизнью…

— Почему? — упрямо спросила она. — Почему ты спас меня? И тогда, на реке? И когда меня ранил Монти?

— Я не мог позволить тебе умереть и не мог обречь на страдания. Ты приняла на себя удар, предназначенный мне.

— Ты говоришь, что не хотел обречь меня на страдания, однако я страдаю, зная, какие мучения испытывает мой отец, думая, что меня нет в живых!

Но Камерон отлично знал, какую он причиняет боль. Как же она забыла? В этом и заключается его дьявольский план — нанести удар одновременно и по отцу, и по дочери!

При мысли об отце, сломленном горем, у нее снова заныло сердце.

— Что сделано, то сделано, и я не могу ничего изменить, — сказал он.

Она прерывисто вздохнула.

— Ты поступаешь глупо, потому что я всегда буду напоминать тебе о том, что следует забыть…

— Забыть? Ты хочешь, чтобы я забыл своих братьев? Моего дорогого отца? Они были всей моей жизнью, а теперь их нет! Я буду помнить об этом всю свою жизнь! Ты хочешь, чтобы я забыл? Не выйдет!

Мередит слишком поздно обнаружила, что он в ярости. Она попятилась, но он схватил ее за руку. Она попыталась вырваться. Тогда он схватил одной рукой обе ее руки и резко притянул ее к себе. Она совсем рядом увидела светлые пятнышки на его зрачках, смуглую кожу щеки, суровый изгиб губ.

— Я скажу тебе то, что следовало сказать уже давно.