Боли волнообразно раздавались в голове Вирджинии. Словно сомнамбула, она добралась до ванной комнаты и неловкими движениями отыскала в аптечке таблетки. Подойдя к раковине и открыв кран, чтобы набрать в стакан воды, она взглянула в зеркало и ужаснулась: белое как мел лицо, землисто-серые губы… Она выглядела, как самое настоящее привидение.

«Муж попросил сопровождать его на очень важном для него мероприятии. Из-за этого у меня адски разболелась голова, и через несколько минут я стала выглядеть, словно умирающая». Годится ли эта формулировка для того, чтобы объяснить свою проблему психоаналитику? Дошла ли она уже до той кондиции, когда необходима психотерапия?

Вирджиния проглотила две пилюли, добрела, пошатываясь, до гостиной и мешком повалилась на диван. Лучше было, конечно, пойти в спальню, опустить жалюзи и лечь в кровать, но… Ведь Натан, вернувшись, сразу же заметит, что с ней не все в порядке. Он и так видел ее насквозь, слишком бесцеремонно нарушал ее личное пространство, спрашивая о вещах, говорить о которых она не хотела ни при каких обстоятельствах. Страшно представить, что будет, если он обнаружит ее вот такой, с окончательно расшатавшимися нервами.

Однако Вирджиния быстро поняла, что разыграть перед Натаном идиллию у нее не получится. Боли раздирали ее мозг в клочья, и с каждой минутой только усиливались. Либо она приняла лекарство слишком поздно, либо у нее уже началось к нему привыкание. Так или иначе, препарат уже почти не помогал ей. В ее душе все сильнее росла обида на Фредерика, отчаяние и внезапное осознание своей полной никчемности.

«Что ты там делаешь дни напролет? Воспитываешь дочку и бегаешь трусцой! Вот и все!»

Впервые за годы их совместной жизни он говорил с ней так агрессивно. Впервые он поднес к ее глазам безжалостное зеркало, в котором она увидела свое жалкое отражение. У нее не было ни толковой профессии, ни каких-либо достижений, ни мало-мальски продуманного благотворительного проекта, в который она могла бы вложить свои силы и энергию. Она прохлаждалась одна в гигантском доме, почти дворце, заботилась о дочери, которая, как сказал недавно Натан Мур, в скором времени перестанет постоянно нуждаться в ней. Не зная, куда девать свободное время, Вирджиния нарезала круги по парку, но, когда женщина с грустными глазами пригласила ее выпить чашку чаю, она отказалась под предлогом «массы неотложных дел». Она уклонялась от того, чтобы помогать мужу делать карьеру, раз уж собственная карьера не была ей суждена, и наотрез отказывалась делать ему те маленькие одолжения, о которых он униженно просил.

Единственное доброе дело, на которое она сподвиглась в последнее время, – это помощь потерпевшим бедствие мореплавателям. Но и тут она, похоже, допустила фатальную ошибку. Натан Мур пристал к ней как банный лист, в точности как предсказывал Фредерик. А она еще упрекала мужа в черствости, не слушая его мудрых предостережений! Недели не прошло, и Натан уже живет припеваючи в их семейном доме, рассекает по округе на ее машине. Выводы лежат на поверхности: стоит Вирджинии выглянуть из своей мышиной норки и предпринять что-нибудь, как это обязательно выходит ей боком. И не только ей.

На глаза женщины навернулись слезы. Она знала, что при такой мигрени плакать – смерти подобно, но ничего не могла с собой поделать. Она лежала на диване, и боль ее изливалась горячими потоками на подушки. Вирджиния не плакала много лет, она даже не могла припомнить повода, по которому проливала слезы в последний раз. В ее жизни с Фредериком причин для слез просто не было. Все казалось таким прозрачным и мирным, дни походили один на другой, и в них не было места тяжелым заботам и страхам. Она ни разу по-настоящему не спорила с Фредериком, и он никогда не давил на нее, не настаивал на своей точке зрения.