Первый поэт долго и тщательно изучал меню, а мосле сказал:

— Это страшно, непристойно и отвратительно.

Другой поэт, взглянув на меню, сказал:

— Посмотрите на эту пищу. Я так люблю хрустящий бекон. Год уже не ел. Посмотрите на эту пищу. Они разжиреют. Все равно что прибить гуся к полу и закормить; до смерти. Почему эту пищу не отдадут поэтам?

— Потому что поэты никого не убили, — ответил первый поэт.

Ах, как это здорово — путешествовать по Сан-Франциско с меню Улицы Смерти, открывать им новые горизонты и находить в старых надоевших вещах новую реальность.

Я носил это меню в конверте из оберточной бумаги мимо ни в чем не повинных и ни о чем не подозревающих людей — они же спешили в магазин купить себе на ужин палтуса, чтобы после задремать под седьмой канал телевизора.

Я навестил еще одного друга. Он работает ночами, и мы выпили по чашке кофе. Поболтали, зацепившись языками за собственные жизни, потом я сказал:

— Давай я тебе что-то покажу.

— Давай.

Я протянул ему меню. Он прочел, и лицо его превратилось из лица «сижу тут, кофе попиваю» в лицо очень серьезного человека.

— Что ты на это скажешь? — спросил я.

— Так обнажено и так реально, — ответил он. — Как стихи. Это меню — само по себе приговор нашему обществу. Так кормить человека, фактически мертвого, — это ли не лучшая иллюстрация к неуместности всего вообще? Бессмыслица.

Я посмотрел на брошенное на столе меню: во вторник обитатели Улицы Смерти ели на обед:

Суп со спагетти

Салат из свеклы с луком

Уксусный соус

Копченые свиные ножки

Темный соус

Бифштекс рубленый

Картофельное пюре

Тертую кукурузу и т. д.

В чем бессмыслица? Каким образом свекла и лук могут быть приговором нашему обществу? Я думал, мы сильнее. И не подорвет ли это меню основы штата Калифорния, если попадет не в те руки?

Целый день я показывал меню людям, изумленно бродил по Сан-Франциско, оставляя за спиной семидневную трапезу Улицы Смерти.

Наконец я очутился в доме своего друга, студента-отличника колледжа Сан-Франциско. Его дочь возилась на полу с игрушками. На ней была очень красивая рубашка в полосочку.

Пока отец читал меню, она громко повторяла буквы из азбуки. Он читал медленно и аккуратно. Он даже склонился над этим меню.

— «С» — это Санта Клаус.

Маленькая смышленая четырехлетняя девочка — как будто Клара Боу вернулась к нам в обличии ребенка.

— Меню, — сказал ее отец, дочитав наконец меню, — это описание пищи, которой никогда не существовало.

Мой друг — интеллектуал, он неистово, но безмолвно гордится своим интеллектом. Собственный мозг — главная его радость.

— Это не салат, — сказал он, указывая в меню на салат. — Это обещание салата, которое должно быть исполнено.

— Можно, пожалуй, посмотреть и с этой стороны тоже, — согласился я.

С работы вернулась жена. Она работает в больнице, и вид у нее был усталый. День выдался очень долгим. Я показал ей меню. Губы ее сморщились, а лицо перекосилось.

— Ужасно, — воскликнула она. — Просто ужасно. Это просто ужасно. — И отдала меню, словно какую-то мерзость — порнографическую, может быть.

Прошло время, и маленькая девочка отодвинула азбуку. Книжка ей надоела. Словно подводя грустную черту, она безнадежно сказала:

— «Г» — это Гнездо на дереве.

Мы с ее отцом говорили о меню. Вышел долгий разговор о реальности, дважды изъятой из этого меню.