Десять часов подряд вы не видите вообще ничего, и тут показывается земля, начинается береговая линия — Япония!

Самолет все ближе и ближе подбирается к острову, и вы замечаете у воды миллионы японцев. Их лица обращены к небу, туда, где летит самолет, вы опускаетесь все ниже, ниже, и вот уже совершенно ясно: люди высматривают именно ваш самолет, они держат в руках какие-то штуки и принимаются ими размахивать.

Сначала вы не понимаете, чем это они машут, но неожиданно, чудом, до вас доходит. Миллионы японских мужчин, женщин и детей машут самолету палочками для еды.

Добро пожаловать в Японию!

Листья

Меня начисто стерли с лица природы, словно классную доску перед началом уроков, и потому, забредя вчера в японский район Сан-Франциско — Японский Город, — я вдруг увидал, что весь тротуар завален шоколадными обертками.

Сотни шоколадных оберток. «Кто, черт побери, слопал весь этот шоколад?» — думал я. Будто по улице прошагал всеяпонский съезд шоколадоедов.

И тут я заметил неподалеку сливовые деревья. И тут я заметил, что уже осень. И тут я заметил, что листья падают, как им положено падать каждый год в это время.

Где же меня носило?

Опять проснулся

На моих плечах тяжесть мира. По шкале заданий и забот Атлант мне по колено, а его планета — баскетбольный мяч.

Мысли с такой скоростью несутся вперед, что вспышка молнии по сравнению с ними — кубик льда в жалком стакане разбавленного лимонада, что держит в руках старуха, сидя на парадном крыльце в забытой богом Луизиане. Она таращится в никуда и сжимает в руке стакан лимонада.

Другими словами: мое внутреннее географическое чувство лишь немногим больше, чем самая малость. На самом деле я сейчас на полпути к Альбукерку. В первый раз я свернул не в ту сторону, когда открыл сегодня утром глаза, а второй — когда встал с кровати. Я хочу быть там, где я есть, но, оказывается, меня занесло на 66-й тракт, до Альбукерка пятьдесят миль, а далеко позади, словно парализованный кинонаплыв, замерла тень Сан-Франциско.

Но тут наплыв схлопывается, будто умирающий от инфаркта телевизор, Нью-Мексико исчезает, и я в мгновение ока переношусь обратно в Сан-Франциско, где был все это время и не меньше минуты шагал к Бродвею по ступенькам Кёрни-стрит.

Причина тому — абсолютная реальность окна, на котором развешаны утиные носы и куриные лапы. Другие части птиц куда-то подевались, а носы и лапы на месте.

Квартира, очевидно, принадлежит китайцу, и у окна подсыхают на солнце пять веревок с утиными носами и куриными лапами. Не знаю для чего: может, затевается особенная, раз в сто лет, китайская пирушка, а может — обычный суп. Проголодались? Ну, ешьте.

Мне известно одно: реальность лап и носов восстановила мою собственную, и день начался снова на ступеньках Кёрни-стрит, будто я только что проснулся.

24 марта в Монтану прибудет поэзия

Так написано в телепрограмме.

Поэзия прибудет в пятницу, в 6 часов утра. Поэзия на земле коров и гор — я жду не дождусь. Она явится сразу после «Ранней фермерской вахты» и пробудет в Монтане полчаса — до 6:30, когда у нее назначена другая встреча. Наверное, в Аризоне, а может, уступая требованиям народа, она решила опять посетить Грецию.

Монтанские телепередачи начинаются в 5:20 с программы «Сельский день», за которой в 5:25 идут «Фермерские новости», в 5:30 «Рассветный урок», после чего, как я уже говорил, мы смотрим «Раннюю фермерскую вахту», и, наконец, в 6 утра в Монтану прибывает поэзия.