Элоизу охватила паника. Почему она недостаточно внимательно просматривала список в монастыре? Она попыталась вспомнить качества и добродетели, перечисленные в документах. Терпение… благочестие… смелость… щедрость и, разумеется, внимание. Элоиза нахмурилась. Она помнит это потому, что видела в списке, или потому, что об этом говорила Клемми? Но ведь ей предстояло оценивать дюжину страниц всевозможных качеств, а она вспомнила только пять из них.

И что теперь делать? Возвращаться в монастырь слишком поздно, они уже переплыли Ла-Манш, и если бы она даже набралась смелости повторить это кошмарное путешествие, можно себе представить, как бурно отреагирует граф на ее требование… Он, похоже, очень спешит вернуться домой и ни за что не согласится ехать снова в монастырь, даже если она сумеет проглотить свою гордость и попросит его об этом. Можно послать к аббатисе гонца с вестью о печальном происшествии и просьбой выслать новые документы. Но аббатиса признает ее негодной для выполнения этой серьезной миссии и никогда уже не разрешит ей принести обеты.

— Что с тобой, Элли? — спросила Мэри-Клематис. Вздрогнув, Элоиза прижала к груди погибшие документы.

— Ничего. Разве я выгляжу так, словно что-то не в порядке?

— Ты выглядишь… как тогда на кухне. Мэри-Клематис ее лучшая подруга и, конечно, поймет…

— Все хорошо, Элли. Я нисколько не расстроена, что мой сундук пропал. Я обойдусь.

Элоиза взглянула поверх открытой крышки на ее спокойное лицо и зажала рот ладонью.

— О, Клемми, мне так жаль. Я забыла…

— Тебе не о чем сожалеть. Я рада, что они спасли твой сундук, и уже вознесла благодарственную хвалу из Псалтыри. — От ее милой улыбки Элоиза почувствовала себя змием в райском саду. Пока она паниковала, Клемми молилась. — Ты молодец и отлично справилась. Граф — жестокий, неприятный человек, но ты все же настояла на своем и заставила его считаться с тобой. Аббатиса не зря верила в тебя, ты оправдала ее надежды. — Мэри-Клематис обняла подругу. — Она не могла сделать лучшего выбора.

Клемми искренне так думала, но Элоизу очень беспокоила мысль, что в своем безрассудстве она приготовилась судить мужчину на основании…

Нет, она никому не может сказать об этом… даже Клемми… особенно Клемми. Возможно, поделившись с кем-нибудь своими проблемами, она бы на время и почувствовала облегчение, но это ничего не изменит. Ей все равно придется оценивать супружеские качества графа, только теперь у нее не будет мудрого руководства. Если Клемми узнает о случившемся, она будет страдать, потому что не любит хранить секреты. Никто, кроме ее и аббатисы, понятия не имеет, что содержалось в тех документах. Следовательно, ни один человек, даже сама аббатиса, не сможет опровергнуть ее заключение, годится его сиятельство в мужья или нет. Теперь все зависит от нее.

После секундного облегчения Элоиза опять ударилась в панику. Как ей оценивать мужа, если она не только не была замужем, но даже редко встречала женатых мужчин?

А в это время Мэри-Клематис встала, чтобы проверить сушившуюся одежду, и вернулась, держа в руках верхнее платье.

— Мне очень жаль твои вещи, — сокрушенно произнесла Элоиза.

Может, предложить ей свою запасную одежду? Только вряд ли она ее примет — ведь даже старые вещи Клемми всегда выглядели как новые. Потом Элоиза учуяла весьма неприятный запах и сердито огляделась, чтобы узнать, откуда исходит эта вонь.

— Если бы у меня сейчас была моя одежда послушницы, — ответила Мэри-Клематис, поднося к огню промокшее платье, отчего вонь только усилилась, — я бы носила ее до тех пор, пока совсем не отчистила ее от конского навоза.

Перил ушел из лагеря с Майклом Даннолтом, чтобы привести в порядок мысли и успокоиться.