К тому времени мне стукнуло 25. Это тоже был не случайный день рождения. Я встретил его, сидя и искренне готовя себя к Апокатастасису, последней апокалиптической ингрессии нового, реальной имплозии всего многомерного континуума пространства и времени. Я воображал, что мегамакрокосмос выльется, подобно воде из ванны, как гиперпространственная вакуумная флуктуация парных частиц, что наша вселенная столкнется со своим собственным призрачным образом после миллиардов лет разделенности. Логос уверял меня, что равенство будет соблюдено, все субатомные частицы, кроме фотонов, аннулируют друг друга, и вся наша вселенная тихо исчезнет. Единственными оставшимися частицами, согласно моим фантастическим ожиданиям, будут фотоны, наконец явится вселенная света, освобожденная от железной тюрьмы материи, свободная от ужасной физики, которая относится к менее целостным состояниям бытия. Все человечество отправится в обещанный сад.

Я чувствовал себя подготовленным к этому событию, поскольку, и сознательно, и невольно, и по воле моих друзей, оказался в плодородном, насыщенном галлюциногенами центре самого большого сада, который я мог найти, в непроходимом дождевом лесу бассейна верхней Амазонки в Колумбии. Моя убежденность в видениях была нерушимой. Разве не вел Логос меня к этому видению не только откровением, но и тщательными объяснениями? У меня не было радио, вообще никакой связи с внешним миром. Кому это было нужно? Я совершенно ясно осознавал, что мир времени, иллюзорной истории, подходит к концу. В мире начиналось божественное Второе Пришествие, и праведные, кроткие и смиренные покидали поля и фабрики, вставали из-за стульев в офисах и выходили к свету живого солнца, которое никогда не зайдет, ибо не будет конца вечному сиянию Логоса. Слезы радости бежали по их щекам, просветленные миллиарды обращали наконец глаза к небу и находили в нем утешение, на которое не смели и надеяться.

Однако изнуренный мир Никсона проигнорировал эсхатологическую возможность. Мир, поскрипывая, двигался своим унылым путем. Было только одно происшествие, которое впоследствии могло быть истолковано, даже в рамках шизоидной логики, бывшей моей едой и питьем тогда, как поддерживающее мою позицию. Незнакомый мне, борющийся, тяжеловесный НФ-автор, мой идол с детских лет, обнаружил, что его дом взломан, в его личную жизнь вломился Другой. Как странно, что в первый день нового завета по моему личному реформированному календарю он был ограблен пришельцами, ЦРУ или самим собой в помутненному состоянии. Факел был передан, странным образом наиболее интенсивная фаза моего просветления/сумасшествия закончилась как раз тогда, когда она началась у Фила.

Отсюда возникает несколько вопросов:

Можем ли мы считать бредовую систему folie a deux, если оба участника никогда не встречались и, вообще говоря, не знали о существовании друг друга?

Подтверждает ли экстатический бред одного визионера бред другого? Сколько нужно обманувшихся или просветленных визионеров, чтобы сделать бред реальностью? ФКД доказал, что одного достаточно. Но двое — лучше.

Когда мой брат взглянул на берег Амазонки и почувствовал всю странность невыразимых вещей в марте 1971 г., он вернулся, и с его губ сорвались только два слова: «Мэйдэй! Мэйдэй!» — сигнал бедствия у пилотов.

Мэйдэй настал для меня в Беркли, где я ютился у друзей, которые были настолько обеспокоены состоянием моего ума, что поместили меня в больницу. Я был всего в нескольких милях от Фила, который тоже быстро сходил с ума, что подтверждается его психиатрической госпитализацией 3 мая 1971 г. Со мной и ФКД всегда так было. Мы никогда не встречались, но годами жили рядом. В Беркли мы оба жили на Сан-Франциско-стрит с разницей в пять кварталов и несколько лет. Оба мы были родом из графства Сонома в графстве Оранж. Сколько раз мы сидели за соседними столиками в «Кафе Мед»? Сколько раз я обгонял его на улице, спеша по своим укуренным делам? Позже его доктор-гомеопат был моим доктором.