И, конечно, не только Квирикадзе «вставлял в сценарий свои личные истории» — Рязанов, по-видимому, вообще намеревался, рассказывая об Андерсене, завуалированно рассказать о себе. Не в той, разумеется, части, что касается андерсеновской «жизни без любви» (уж Рязанов-то любовью никогда не был обделен), а в той, где говорится о взаимоотношениях художника и дилетантов, дерзающих судить его творения, а то и влиять на их судьбу. Злым гением Андерсена в этом смысле являлся самодовольный толстяк Симон Мейслинг, всю жизнь третировавший писателя: сначала в качестве ректора гимназии, где Ханс Кристиан учился, затем — в качестве Главного цензора Дании.

Самые сочные места сценария (да, пожалуй, и фильма, где в Мейслинга колоритно воплотился великолепный Олег Табаков) разрабатывают как раз эту тему:

«— Вы с ума сошли, Ханс Кристиан, — тихо сказал Мейслинг. — В Европе у многих королей короны и так еле держатся на головах. Вы этой пьеской сеете смуту. Кого вы подразумеваете под этими жуткими собаками? Разъяренную чернь? Карбонариев?

— В России, я слышал, неугодных авторов ссылают в Сибирь. А у нас будут ссылать в Гренландию? Бр-рр. Там даже чернила замерзают. — Андерсен пытался освободиться из цепких рук, но тщетно.

— Ваш юмор, господин Андерсен, неуместен. Мы, слава богу, не Россия. У нас просвещенная монархия.

— Вы имеете право запретить пьесу или роман? — полюбопытствовал писатель.

— Что вы! — злорадно усмехнулся Мейслинг. — Моя функция — советовать, вернее, НЕ советовать, рекомендовать, вернее, НЕ рекомендовать. Но никаких запрещений!

Андерсен с вызовом спросил:

— Чего же вы НЕ советуете мне?

— Я вам не советую писать такие пьесы, как та, что мы увидели сегодня. Она потакает нездоровому брожению умов, витающему в обществе, — жестко отчеканил цензор.

Андерсен взорвался:

— Пошли вы, знаете куда…»

Главному андерсеновскому критику же Рязанов дал фамилию одного из тех российских журналистов, которые неодобрительно отзывались о его последних фильмах:

«В отдельной ложе сидел старинный недоброжелатель сегодняшнего бенефицианта Симон Мейслинг. Рядом с Главным цензором находился литературный критик Матизен, которому не нравилось все, что писал Ханс Кристиан. Его статьи отравляли жизнь чувствительного к недоброжелательству писателя. <…>

— Видеть не могу это самодовольное чучело! — понизив голос, сказал соседу Мейслинг.

— Бездарен, как пень! Но самомнение!.. — отозвался Матизен».

Андерсену, конечно, приходилось хуже, чем Рязанову, — датчанин куда эмоциональнее реагировал на любое недоброжелательное слово о его творчестве:

«— Я уеду отсюда, — рыдал оскорбленный Андерсен. — Они ненавидят меня! Что я им сделал? Они мне завидуют. О, наши критики стреляют только по движущимся мишеням!»

(Заметим, что о кинокритиках, стреляющих по движущимся мишеням, сам Рязанов говорил неоднократно, причем задолго до того, как приписал эти слова Андерсену.)

Венцом этого противостояния гения и толпы критиканов служит сцена на приеме в доме Генриетты (подруги юности сказочника), где не обходится и без избыточного безумства, свойственного творчеству «позднего» Рязанова:

«Андерсен, придававший своей внешности большое значение, снова прилип к зеркалу.