— А Аджубей будет?

— Обещал, — полууспокоили Рязанова.

В конце концов редактор все-таки подошел. Да не один, а с маленьким сыном — хрущевским, стало быть, внуком. Внук этот и стал причиной последнего нервного потрясения Эльдара в связи с «Гусарской балладой».

Не успели запустить пленку и зазвучать первые аккорды мажорной музыки Тихона Хренникова (Рязанов не стал менять композитора, работавшего над спектаклем «Давным-давно», дабы сохранить в фильме все шлягерные мелодии), как на весь зал раздался пронзительный плаксивый крик юного Аджубея:

— Папа, я не хочу это смотреть! Не хочу, не буду!

Отцовские попытки урезонить мальца ни к чему не привели, и оба Аджубея поспешили к выходу.

Мнительный Рязанов закрыл глаза и прошептал: «Это конец». Его не успокоило даже то, что через несколько минут главный редактор вернулся в зал и уже не выходил до самого конца сеанса. Эльдар почему-то уверился, что выходка капризного мальчишки поставила на его фильме окончательный и бесповоротный крест. Все полтора часа режиссер бессмысленным взором смотрел на собственное детище, находя каждую сцену и каждый кадр ничтожными и отвратительными. «Картину запретят — и правильно, — мазохистски издевался над собой Рязанов. — Кому нужно такое дерьмо, от которого даже дети шарахаются…»

По окончании просмотра Эльдар еле нашел в себе силы, чтобы выйти на сцену и пробубнить перед журналистами несколько вялых слов по поводу того, что они только что увидели. К Аджубею Рязанов даже и подходить не стал — просто поплелся домой, проклиная судьбу, страну, все мироздание и собственный идиотизм.

Теперь он чувствовал себя еще хуже, чем после разговора с Фурцевой. Он уже вполне пережил тогда осознание своего фиаско с «Гусарской балладой», но ему зачем-то дали ложную надежду. Шанс и без того был призрачный — так он еще и рухнул из-за нелепого пустяка: младенческой истерики! И зачем этот Аджубей вообще потащился на студию со своим визгливым отпрыском?!

Но всю эту депрессивную мизантропию в Рязанове как рукой сняло после крошечной заметки кинокритика Нателлы Лордкипанидзе, опубликованной в «Неделе» — выходном приложении к «Известиям». Автор этой мини-рецензии очень тепло отозвалась о «Гусарской балладе», причем в качестве особой удачи постановки была отмечена актерская работа Игоря Ильинского. Сказочное совпадение!

Прекрасно зная силу печатного слова в то время (а в «Известиях» Аджубея эта сила была и вовсе не сокрушима), Рязанов уже не сомневался: все обошлось, срослось и выправилось. И действительно: громкая премьера «Гусарской баллады» в Доме кино вскоре была назначена именно на 7 сентября, как планировалось изначально, и прошла с огромным успехом.

Столь же триумфальным был и прокат фильма по всей стране: в 1962 году «Гусарскую балладу» посмотрели более сорока восьми миллионов человек. Тем не менее две картины в тот год оказались еще более популярны в Советском Союзе — американская «Великолепная семерка» и наш (но по духу столь же «буржуазный») «Человек-амфибия». С такими глыбами масскульта даже Рязанову тягаться было не под силу. Да он и не претендовал, понимая, что в любезных его режиссерскому сердцу жанрах равных ему в любом случае нет.

Впрочем, и жанр героической музыкальной комедии был мил Рязанову далеко не настолько, чтобы он стремился эксплуатировать его снова и снова. «Хочется легкого, светлого, нежного…» — много лет спустя напишет Эльдар в стихах, к сочинению которых очень приохотится после пятидесяти лет.